Рождественское

[v_murza]

Неистовствует царь. В неправедных шатрах
Пирует воинство, грозящее всемирно.
И поняли волхвы: родился Тот, Кто мирно
Народы поведет, отринувшие страх.

Несут они ларцы, в чьих золотых нутрах
Сирийская смола, египетская смирна.
Покровы путников горят златопорфирно
И перстни мудрости на поднятых перстах.

Вот их привел пастух к неведомому хлеву,
Парчой спугнув овец, они узрели Деву,
Младенца под снопом навеса негустым.

Он спит. Но луч сверкнул, дары царапнув резко, —
И жмурится Дитя от радостного блеска,
И ручки тянутся к забавам золотым. (Константин Липскеров, 1922)


Худ. Олег Кротков. Поклонение волхвов (1995)

Три царя,
Три ларя
С ценными дарами.

Первый ларь -
Вся земля
С синими морями.

Ларь второй:
Весь в нем Ной,
Весь, с ковчегом-с-тварью.

Ну, а в том?
Что в третём?
Что в третём-то, Царь мой?

Царь дает,
- Свет мой свят!
Не понять что значит!

Царь — вперед,

Мать — назад,
А младенец плачет. (Марина Цветаева, 1921)

                * * *


Худ. Сергей Архипов. Поклонение волхвов

Надо мною склоняется ангел Господень,
И в меня он вставляет цветное стекло,
И мой глаз разгорается в мертвой природе
И на белом экране порхает светло.

Я смотрю на экран, на благую богиню,
На Мадонну с младенцем Христом на руках.
На колонны, на свод ослепительно синий,
И в сиянье своем забываю я мрак.

Я — волшебный фонарь. Я лучусь, я пылаю.
Посмотри, что за тень поднялась за холстом.
Как летучая мышь зашарахалась, злая,
И как туча легла над младенцем Христом.

И исчезла игра, и померкла Мадонна,
Чей-то профиль безносый шагнул на экран,
И действительный мрак, несомненный, бездонный,
Заслонил и затмил многоцветный обман.

О, глухое сознанье материи темной!
Я мрачнею, я гасну. Сиять мне нельзя.
Треск повернутой кнопки. Я больше не помню.
Как мой луч ликовал, по тирану скользя. (Николай Белоцветов, 1930)

                * * *


Худ. Джеймс Тиссо. Путешествие волхвов (1894)

Мечта моя! Из Вифлеемской дали
Мне донеси дыханье тех минут,
Когда еще и пастухи не знали,
Какую весть им ангелы несут.

Всё было там убого, скудно, просто:
Ночь; душный хлев; тяжелый храп быка,
В углу осел, замученный коростой,
Чесал о ясли впалые бока,

А в яслях... Нет, мечта моя, довольно:
Не искушай кощунственный язык!
Подумаю — и стыдно мне, и больно:
О чем, о чем он говорить привык!

Не мне сказать... (Владислав Ходасевич, 1922)

                * * *


Худ. Stephen B. Whatley. Святое Рождество

Палец мой сияет звездой Вифлеема
В нем раскинулся сад, и ручей благовонный звенит,
И вошел Иисус, и под смоквой плакучею дремлет
И на эллинской лире унылые песни твердит.

Обошел осторожно я дом, обреченный паденью,
Отошел на двенадцать неровных, негулких шагов
И пошел по Сенной слушать звездное тленье
Над застывшей водой чернокудрых снегов. (Константин Вагинов, 1923)
                * * *



Страна, не знающая снега.
Нехристианская страна.
Сияющей суровой неги
Не все достойны племена.
                * * *
Христос родился. Мы срубили маленькую елку.
И сразу нужен стал – чтобы ее поставить – крест…
Темно… В твоей руке – топор, в моей руке – двухстволка…
Скорей, мой друг, скорей уйдем от этих страшных мест…
                * * *
Стихающий злобно сменяет того, что неистов
Так правит династия вселеденящих Ветров…
Но нет ей ни грома, душе моей бедной, ни свиста
Ей слышится эхо замерзшее пламенных слов…
                * * *
Ты, как Атлантида, провалишься ночью морозной
В подснежную бездну над хаосом крепким корней,
По пояс ушедший в Природу связующей розни
Меж телом и духом, и царством бесплотных теней… (Борис Божнев, 1937)

                * * *


Худ. Дж. Кирк Ричардс. Рождество (2003)

ЛЕГЕНДА О СТАРУХЕ, ИСКАВШЕЙ ПЛОТНИКА

Домик мой, на склоне, в Назарете,
почернел и трескается в зной.
Дождик ли стрекочет на рассвете,--
мокну я под крышею сквозной.

Крыс-то в нем, пушистых мухоловок,
скорпионов сколько... как тут быть?
Плотник есть: не молод и не ловок,
да, пожалуй, может подсобить.

День лиловый гладок был и светел.
Я к седому плотнику пошла;
но на стук никто мне не ответил,
постучала громче, пождала.

А затем толкнула дверь тугую,
и, склонив горящий гребешок,
с улицы в пустую мастерскую
шмыг за мной какой-то петушок.

Тишина. У стенки дремлют доски,
прислонясь друг к дружке, и в углу
дремлет блеск зазубренный и плоский
там, где солнце тронуло пилу.

Петушок, скажи мне, где Иосиф?
Петушок, ушел он,-- как же так?--
все рассыпав гвоздики и бросив
кожаный передник под верстак.

Потопталась смутно на пороге,
восвояси в гору поплелась.
Камешки сверкали на дороге.
Разомлела, грезить принялась.

Все-то мне, старухе бестолковой,
вспоминалась плотника жена:
поглядит, бывало, молвит слово,
улыбнется, пристально-ясна;

и пройдет, осленка понукая,
лепестки, колючки в волосах,--
легкая, лучистая такая,--
а была, голубка, на сносях.

И куда ж они бежали ныне?
Грезя так, я, сгорбленная, шла.
Вот мой дом на каменной вершине,--
глянула и в блеске замерла...

Предо мной,-- обделанный на диво,
новенький и белый, как яйцо,
домик мой, с оливою радивой,
серебром купающей крыльцо!

Я вхожу... Уж в облаке лучистом
разметалось солнце за бугром.
Умиляюсь, плачу я над чистым,
синим и малиновым ковром.

Умер день. Я видела осленка,
петушка и гвоздики во сне.
День воскрес. Дивясь, толкуя звонко,
две соседки юркнули ко мне.

Милые! Сама помолодею
за сухой, за новою стеной!
Говорят: ушел он в Иудею,
старый плотник с юною женой.

Говорят: пришедшие оттуда
пастухи рассказывают всем,
что в ночи сияющее чудо
пролилось на дальний Вифлеем... (Владимир Набоков, 1922)

                * * *



В хрустальном омуте какая крутизна!
За нас сиенские предстательствуют горы,
И сумасшедших скал колючие соборы
Повисли в воздухе, где шерсть и тишина.

С висячей лестницы пророков и царей
Спускается орган, Святого Духа крепость,
Овчарок бодрый лай и добрая свирепость,
Овчины пастухов и посохи судей.

Вот неподвижная земля, и вместе с ней
Я христианства пью холодный горный воздух,
Крутое «Верую» и псалмопевца роздых,
Ключи и рубища апостольских церквей.

Какая линия могла бы передать
Хрусталь высоких нот в эфире укреплённом,
И с христианских гор в пространстве изумлённом,
Как Палестрины песнь, нисходит благодать! (Осип Мандельштам, 1919)