v_murza | Бизон на Пушкинской, 2

January 2021

S	M	T	W	T	F	S
					1	2
3	4	5	6	7	8	9
10	11	12	13	14	15	16
17	18	19	20	21	22	23
24	25	26	27	28	29	30
31

Page Summary

Style Credit

Base style: Tectonic by daemon @ LJ and momijizukamori
Theme: City Dragon by momijizukamori

Expand Cut Tags

No cut tags

v_murza

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОСТА «ПУШКИНСКАЯ. ОТ МАМОНТА ДО ГЛЕБА»

Сначала вымерли бизоны
на островках
бизоньей зоны.
Затем подохли бегемоты
от кашля жгучего
и рвоты.
Косули пали от цинги.
У мух отнялись две ноги,
но мухи сразу не скончались...
Дикообразы вдруг легли,
еще колючие вначале,
потом обмякли, отошли...
Оцепенела вдруг собака.

Последним помер
вирус рака...
...И только между Марсом, правда,
да между умершей Землей
еще курили астронавты
и подкреплялись
пастилой.
Сидели молча, как предметы,
с Землей утратившие связь...
И электрического света
на пульте
вздрагивала вязь. (Глеб Горбовский)

Иной раз кажется, что метафизическое устройство Пушкинской улицы подобно коромыслу весов. Бронзовый поэт и дом № 10 в центре – его опора. На одном конце – дом № 20, где мы только что побывали, тяжеловес-Мамонт со товарищи и все обитатели «Пале-Рояля».

На другом конце – дом № 2, что на углу с Невским пр. Он на фото выше.
В 1878 г. тут поселился П.И. Чайковский, переехав из Москвы. Но место это кровно связано с богемой 60-х годов XX в., «трудолюбивой, мечтательной, нищей и пребывающей частенько «на дивном веселе».
Среди коей ключевая фигура близка Мамонту по мощи и темпераменту. Это Глеб Горбовский (р. 1931),
большой русский поэт, последний из ныне живущих представителей того легендарного поколения. Если вы не знакомы с его творчеством, напомню слова Иосифа Бродского: «Конечно же, это поэт более талантливый, чем Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, кто угодно».

Он переехал в коммуналку на Пушкинской, 2 в самом начале 1960-х гг. из коммуналки на Васильевском.
А я живу в своем гробу,
Табачный дым летит в трубу,
Окурки по полу снуют,
Соседи — счастие куют.

Мой гроб оклеен изнутри
Газетой "Правда", — о, нора.
Держу всеобщее пари,
Что смерть наступит до утра.

Позади были безотцовщина, сиротство, оккупация, скитания, ремеслуха, побег из колонии для малолетних преступников, стройбат, где 200 суток просидел на губе, работа слесарем «Ленгаза», экспедиции на Сахалин и Камчатку, занятия в литобъединениях. Уже были написаны «Фонарики», ставшие народной песней («Владимирский централ» и прочий «шансон» отдыхают). А также не менее популярные «Груди», «У павильона «Пиво-воды». И такие строки рождались в те годы:

Я пойду далеко за дома,
за деревню, за голое поле.
Моё тело догонит зима
И снежинкою первой уколет.

Заскрипит на морозе сосна,
под ногами рассыплется лужа.
Станет нежною сказкой весна,
станет былью жестокая стужа.

Буду я поспешать, поспешать.
Будут гулко звучать мои ноги.
А в затылок мне будет дышать
леденящая правда дороги.

По свежим впечатлениям о Пушкинской поэт написал поэму «Наша улица», начинавшуюся так:

Это вам не фешенебельная «стрит».
Наша улица бандитами пестрит...

Позже Глеб Яковлевич вспоминал:
«Через мою комнатушку - с подслеповатым окном, колченогим столиком и продавленным креслом - протекло в шестидесятых великое множество интересных людей. Были, конечно, и люди сломленные. Но больше было все-таки тех, кто готов был повторять: «Мы, конечно, умрем, но это - потом, как-нибудь, в выходной день».
Комната моя чем-то влекла к себе моих друзей и знакомых, ставших впоследствии известными или даже знаменитыми писателями, поэтами, художниками. Здесь бывали Олег Григорьев, Андрей Битов, Виктор Соснора, Евгений Рейн, Виктор Голявкин, Константин Кузминский, Олег Тарутин, Алексей Хвостенко, Михаил Кулаков... Кто-то из тех, кого я назвал, еще топчет землю - то ли родную, российскую, то ли - мачеху-чужбину; кто-то уже давно в лучшем из миров, там, где пребывают и двое из моих гостей тех лет: великие поэты Николай Рубцов и Иосиф Бродский. Первый, кстати, увековечил мою Пушкинскую, мой трущобный двор и мою коммуналку в прекрасном стихотворении – «В гостях».

Трущобный двор этот и коммуналка на Пушкинской по сути принадлежат отечественной истории. Одной из целей настоящего поста была попытка установить точный адрес проживания поэта и отыскать окно его «комнатенки». Такой информации на сегодня нигде нет, и сделать это оказалось совсем не просто.
Нумерация квартир в доме давно поменялась. Обитель поэта находилась в 3-м дворе: «Как войдешь в третий двор налево, идешь под моим окном – и на второй этаж по лестнице. Когда ремонт начался, всех расселили».

Третий двор некогда был общим с домом № 4. Всё вместе являло замечательный «проходняк» на Лиговку, с подъемом по стеночке. Сейчас все перегорожено решетками, картина напоминает зоопарк или тюрьму.

Собственно, 3-й двор дома № 2 на Пушкинской сегодня выглядит так:

Окна 2 этажа флигелей на фото выше могли принадлежать комнате Горбовского. Какие именно? На этот вопрос, наверное, сегодня сможет ответить только сам Глеб Яковлевич.
Кажется, номер его квартиры был 7. Хотя есть у Г.Г. поэма «Квартира № 6», повествующая о коммунальных нравах. Возможно, номер в названии является поэтической метафорой. Вот отрывок из поэмы (автопортрет):

...Ходил он в шляпе и в перчатках.
Всем говорил вульгарно – «Ты!».
Его пиджачная клетчатка
носила винные следы,
а кое-где зияли дыры
от искромётных сигарет...
он был диктатором квартиры,
и величался: «Наш Па-ет!»
«Пает» бросал окурки в боты,
сморкался в пальцы, пил коньяк
и знал такие анекдоты,
что слушать их... нельзя никак.
Однажды он,
набравшись духу,
надел петлю, прибив гвоздок...
Его спасла Кармен-старуха:
в тот миг её ударил ток,
когда она ласкала счётчик.
Старуха взвыла слишком зло!
«Пает» петлю откинул срочно,
его от бешенства трясло.
Он обругал старуху «дамой»,
лёг на диван и захрапел.
А утром он ругался: «Хамы!»
и даже что-то вяло пел.

Привожу еще курьезный эпизод из жизни Г.Г. в те годы (источник: Н. Королева, Любимые строки – забытые имена).

«В Ленинград приехали прославленные московские поэты, среди них Евгений Евтушенко, который пригласил нас всех в свой номер гостиницы, чтобы мы почитали стихи. Мы читали довольно долго, потом читал сам Евтушенко. Для нас была приготовлена бутылка сухого вина, сам хозяин демонстративно пил кефир. Глеб заскучал, вышел на несколько минут в ванную комнату, вернулся. Евтушенко читал поэму «Братская ГЭС».
Глеб стал морщиться, потом плеваться, лицо его бледнело.
Женя Евтушенко не выдержал, прервал чтение и сказал: «Глеб, если тебе так не нравится, ты скажи, а плеваться-то зачем?»
Глеб произнес измученным голосом: «Что у тебя в ванной стояло в бутылке из-под Токая?»
Евтушенко бросился в ванную, вернулся очень растерянный и сказал: «Жидкость от тараканов! Это уборщица оставила!»
К счастью, все обошлось, мир был восстановлен, а Евтушенко попросил Глеба посвятить ему одно из прочитанных тогда стихотворений…».
Истории Пушкинской улицы, как мы видим, тоже обладают симметрией и повторяемостью (см. предыдущий пост).

«Легенды о моем пьянстве и «выступлениях» – доныне любимая тема не только веселых питерских алкоголиков, а также завистников», особенно бездарных и преимущественно – зарубежных…», – так скажет через многие годы сам Глеб Яковлевич. А в году 1970-м, уже проживая не на Пушкинской, напишет он такие стихи:

Говорят, я деградировал –
обомлел мой серый мозг…
Кто же вам сие радировал?
Что за сволочь? – вот вопрос.
Говорят, я спился начисто,
десять жен переменил.
…Не в цифири суть, а в качестве,
коли столько душ пленил!
Говорят… А я устал уже
(ухо тоже устает).
Десять жен давно уж замужем,
но тринадцатая – ждет!
Вот сидит она тихонечко,
гладит солнышко рукой…
Ничего еще не кончено,
даже – песня за рекой!

4 октября этого года Глебу Яковлевичу Горбовскому, последнему Бизону русской поэзии исполнилось 85 лет. Публикую эксклюзив, пару фотографий с празднования его юбилея. С любезного разрешения их автора, Юры «Фагота» Тагирова

yufagot.

Глеб Горбовский и Андрей Битов

Глеб Горбовский и Юрий Тагиров

Низкий поклон Глебу Яковлевичу от автора поста, его «земляка» по Пушкинской улице! С пожеланием крепчайшего здоровья. Такого, чтобы отпраздновать самый-самый круглый юбилей. Творчества и новых удивительных стихов. Которые будут изучать в школах наши внуки и правнуки.
* * *
Литого Сталина в шинели
пилили ночью, как бревно.
А утром, заспанные, ели,
не находили в жизни цели,
и... грохотало домино! (1963)
* * *
ПАРАЛЛЕЛИ
Когда закрываются наглухо семьи
в своих коммунально-квартирных палатах,
ещё опадают над ними над всеми
прозрачные капельки песен пернатых.

Когда в опустевшем театре, вздыхая,
спокойно гуляют пузатые крысы,
на крыше кошачий концерт возникает
с участием юной трёхцветной актрисы.

Когда я лежал на своей раскладушке,
сверля потолок голубыми мечтами,
за окнами в скверике бронзовый Пушкин
пропах отсыревшими к ночи цветами. (1964)
* * *
«… Человек мыслящий уже понял, что на этом берегу у него ничего нет»
(П.Флоренский)
Нет ничего на этом берегу.
Зато на том – ромашки на лугу,
душистый стог, сторожка лесника,
слепой полёт ночного ветерка.
… Нет ничего на этом берегу.
Любовь, ты – мост. Я по тебе бегу.
Не оглянусь! Что я оставил там?
Тоску – печаль по вымерзшим садам?
Плач по друзьям, истаявшим в огне
земных борений? Но друзья – во мне,
как я – в сиянии этих вечных звёзд,
что образуют в триединство мост.
Не оглянусь! Метель в затылок мой.
То дышит мир, что был моей тюрьмой.
Не я ли сам – песчинка в снах горы –
себя в себе захлопнул до поры?
… Прочь от себя, от средоточья тьмы –
на свет любви, как будто от чумы,
перед единой Истиной в долгу…
Нет ничего на этом берегу. (1986)
* * *
Ты рождена ночною птицей —
глазастой,
храброй,
смуглолицей.
Над лесом каменных строений
зигзаг твоих
возникновений.
Ты рождена ночною рыбой.
На дне.
Под сумрачною глыбой.
Ты в море пляшешь полосою,
как сталь,
как лезвие косое.
Ты рождена от света — светом,
от тьмы — таинственным предметом.
Поэтом — от вселенских мук.
Ты — луч.
Все остальное — круг. (1970)

Авторские фото октябрь 2016 г.