Цветаевский квартал в Петербурге ©

[v_murza]

— Куда это держишь путь,
Красавица — аль в обитель?
— Нет, милый, хочу взглянуть
На царицу, на царевича, на Питер... (М.Ц.)

«Начало января 1916 года, начало последнего года старого мира. Разгар войны. Темные силы.
Сидели и читали стихи. Последние стихи на последних шкурах у последних каминов...
Пир во время Чумы? Да. Но те пировали - вином и розами, мы же - бесплотно, чудесно, как чистые духи - уже призраки Аида - словами: звуком слов и живой кровью чувств».

8 октября 1892 г., ровно 125 лет назад, родилась Марина Ивановна Цветаева.
Выше приведены строки из ее очерка «Нездешний вечер» [1]. Был он опубликован в Париже в 1936 г., через 20 лет после описываемых событий в зимнем Петрограде, где она встретила последний год старого мира, от Р.Х. 1916-й.
«Над Петербургом стояла вьюга. Именно - стояла: как кружащийся волчок - или кружащийся ребенок - или пожар. Белая сила - уносила.
Унесла она из памяти и улицу и дом, а меня донесла - поставила и оставила - прямо посреди залы - размеров вокзальных, бальных, музейных, сновиденных...».

«Цветаева действительно самый искренний русский поэт, но искренность эта, прежде всего, есть искренность звука — как когда кричат от боли. Боль — биографична, крик — внеличен» (Иосиф Бродский). Попробуем восстановить в памяти и улицу и дом с залой сновиденных размеров. А также совершим небольшую прогулку по цветаевским адресам Петербурга.

«— А что это еще за цветаевский квартал выдумал автор? — такою, полагаю, будет мысль большинства читателей,— Марина Цветаева москвичка, да и Петербург посетила всего один раз».

СКОЛЬКО РАЗ МАРИНА ЦВЕТАЕВА БЫЛА В ПЕТЕРБУРГЕ?
На этот вопрос ответить не так просто. Была предсвадебная поездка в январе 1912 г., о которой никакой информации вы у биографов М.Ц. не найдете. О ней она упоминает в письме к М. Волошину от 10.01.1912 г. [2]: «Милый Макс, сейчас я у Сережиных родственников в П<етер>бурге [сестра Сергея Эфрона Анна Яковлевна и ее муж, Александр Владимирович Трупчинский]».

Впечатления от зимнего путешествия 1915-1916 гг. были настолько сильны, что сама М.Ц. восприняла этот приезд в Петроград, как первый. «Я в первый раз в жизни была в Петербурге... и был такой мороз — и в Петербурге так много памятников — и сани так быстро летели — все слилось, только и осталось от Петербурга, что стихи Пушкина и Ахматовой. Ах, нет: еще камины. Везде, куда меня приводили, огромные мраморные камины, — целые дубовые рощи сгорали!» [3].

И было третье ее пришествие 18 июня 1939 г. с рейсом Гавр-Ленинград на пароходе «Мария Ульянова». Но возвращалась она на родину тайно и уже на следующий день была в Москве. По-видимому, рядом находились люди в штатском с внимательными и усталыми глазами.

Тот второй и главный приезд ее в наш город в последний год старого мира был многознаменательным во всех отношениях. А все связанные с ним питерские дома находятся на одной улице — Саперном переулке в Литейной части. Так распорядилась судьба. Современное фото Саперного переулка в заголовке поста.

ДОМ № 10. «ЛОРД»
В конце декабря 1915 г. Марина Цвеаева и ее возлюбленная Софья Парнок прибыли в Петроград в гости к «литературной тетушке», издательнице журнала «Северные записки» Софье Чацкиной (1878-1931) и ее мужу, переводчику и редактору Якову Сакеру. О романе М.Ц. и Парнок см. пост автора «Незнакомка с челом Бетховена» . Этому роману мы обязаны появлением цикла замечательных стихов «Подруга».

Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон.
Что это было? — Чья победа? —
Кто побежден?

Всё передумываю снова,
Всем перемучиваюсь вновь.
В том, для чего не знаю слова,
Была ль любовь?

Кто был охотник? Кто — добыча?
Всё дьявольски-наоборот!
Что понял, длительно мурлыча,
Сибирский кот?...

Парнок была сотрудником «Северных записок». Она и познакомила М.Ц. с Чацкиной, покровительницей молодых талантов Серебряного века. С начала 1915 г. и до закрытия журнала после октября 1917 г. «Северные записки» регулярно печатали стихи и переводы М.Ц. В те времена она не любила получать литературных гонораров и издатели журнала оплачивали ее труд подарками и приглашениями.
«Софья Исааковна Чацкина и Яков Львович Сакер, так полюбившие мои стихи, полюбившие и принявшие меня как родную, подарившие мне три тома Афанасьевских сказок и двух рыжих лисиц (одну — лежачую круговую, другую — стоячую: гонораров я не хотела) — и духи Jasmin de Corse — почтить мою любовь к Корсиканцу, — возившие меня в Петербурге на острова, в Москве к цыганам, все минуты нашей совместности меня праздновавшие…
Софья Исааковна Чацкина и Яков Львович Сакер, спасибо за праздник — у меня его было мало» .

Главным событием этого праздника стал литературный вечер в доме инженера-кораблестроителя, директора Николаевских верфей и потомственного дворянина Иоакима Самуиловича Канегиссера (1860-1930). На нем Цветаева читала свои стихи блестящему собранию элиты Серебряного века, и это был ее триумф.


«Сижу в той желтой зальной … пустыне и читаю стихи, не читаю - говорю наизусть. … Читаю в первую голову свою боевую Германию:

Ты миру отдана на травлю, И счета нет твоим врагам. Ну, как же я тебя
оставлю? Ну, как же я тебя предам?
И где возьму благоразумье "За око - око, кровь - за кровь"? Германия,
мое безумье! Германия, моя любовь! ...

Эти стихи Германии - мой первый ответ на войну. В Москве эти стихи успеха не имеют, имеют обратный успех. Но здесь, - чувствую - попадают в точку, в единственную цель всех стихов - сердце…
Читаю еще:

Я знаю правду! Все прежние правды - прочь! Не надо людям с людьми на
земле бороться! Смотрите вечер' Смотрите уж скоро ночь! О чем - поэты,
любовники, полководцы?

Уж ветер стелется, уже земля в росе, Уж скоро звездная в небе застынет
вьюга, И под землею скоро уснем мы все, Кто на земле не давали уснуть друг
другу.

Читаю весь свой стихотворный 1915 год - а все мало, а все - еще хотят. Ясно чувствую, что читаю от лица Москвы и что этим лицом в грязь - не ударяю, что возношу его на уровень лица - ахматовского. Ахматова! - Слово сказано. Всем своим существом чую напряженное - неизбежное - при каждой моей строке - сравнивание нас (а в ком и - стравливание): не только Ахматовой и меня, а петербургской поэзии и московской, Петербурга и Москвы».

Дом Каннегисеров (Саперный пер., 10) был широко известен в литературно-художественных кругах северной столицы. Он часто упоминается в мемуарах: «Дом существует. На доме (на крыше) какая-то архитектурная деталь. Креститься на Дом нельзя — это не церковь. Перекрестить его можно — пусть существует долго, долго — так как вечного ничего на земле нет…» (О.Н. Арбенина-Гильдебрандт [4]) .

Дом № 10 с башенкой («архитектурная деталь»). Дом триумфа Марины Цветаевой


Двор-курдонер дома № 10 со стороны Гродненского пер.

Семья Канегиссеров занимала сдвоенную квартиру № 4/5 на третьем этаже, с окнами и эркерами на обе стороны дома, громадными каминами и залой вокзальных размеров. М.Ц. подружилась с этой семьей. В «Нездешнем вечере» она пишет о сыновьях И. Канегиссера — Сергее и Леониде: «Леня — поэт, Сережа — путешественник, и дружу я с Сережей... Леня для меня слишком хрупок, нежен... цветок».
Леонид Канегиссер (1896-1918), названный «цветком», ближайший друг Сергея Есенина, хладнокровно пристрелит председателя Петроградской ЧК Моисея Урицкого и будет казнен в октябре 1918 г.

«После Лени осталась книжечка стихов — таких простых, что у меня сердце сжалось: как я ничего не поняла в этом эстете, как этой внешности — поверила» . Сергей Канегиссер покончит с собой в 1917 г.

Хозяина квартиры М.Ц. про себя называла Лордом.
«—А, так вот вы где? - важный пожилой голос. Отец Сережи и Лени, известный строитель знаменитого броненосца - высокий, важный, иронический, ласковый, неотразимый…
- Почему поэты и поэтессы всегда садятся на пол? Разве это удобно? Мне кажется, в кресле гораздо приятнее...
- Так ближе к огню. И к медведю.
- Но медведь - белый, а платье - темное: вы вся будете в волосах.
- Если вам неприятно, что я сижу на полу, то я могу сесть на стул! - я, уже жестким голосом и с уже жаркими от близких слез глазами (Сережа, укоризненно: "Ах, папа!..").
- Что вы! Что вы! Я очень рад, если вам так - приятно... (Пауза.) И по этой шкуре же все ходят...
-Crime de lese-Majeste! То же самое, что ходить по лилиям.
- Когда вы достаточно изъявите ему свое сочувствие, мы пройдем в гостиную и вы нам почитаете. Вас очень хочет видеть Есенин - он только что приехал».

И.С. Канегиссер («Лорд»)

И самый большой след в душе М.Ц. оставило знакомство с поэтом Михаилом Кузминым (1872-1936).
«И вот, с конца залы, далекой - как в обратную сторону бинокля, огромные - как в настоящую его сторону - во весь глаз воображаемого бинокля - глаза.
Над Петербургом стояла вьюга и в этой вьюге - неподвижно как две планеты - стояли глаза.
Стояли? Нет, шли. Завороженная, не замечаю, что сопутствующее им тело тронулось, и осознаю это только по безумной рези в глазах, точно мне в глазницы вогнали весь бинокль, краем в край.
С того конца залы - неподвижно как две планеты - на меня шли глаза.
Глаза были - здесь.
Передо мной стоял – Кузмин.
— Мы все читали ваши стихи в "Северных Записках". Это была такая радость. Когда видишь новое имя, думаешь: еще стихи, вообще стихи, устное изложение чувств. И большею частью - чужих. Или слова - чужие. А тут сразу, с первой строки - свое, сила. "Я знаю правду! Все прежние правды - прочь!". И это мы почувствовали - все…».

Михаил Кузмин. Худ. К. Сомов

Влияние Кузмина на поэзию М.Ц.— это за пределами данного рассказа. Но упомянутый многократно очерк Цветаевой 1936 г. был ему реквиемом. Встреча двух поэтов в доме Канегиссера была в их жизни единственной. В неотправленном письме Кузмину 1921 г. [3] М.Ц. пишет о второй встрече — в Лавке Писателей, уже с книгой Кузмин: «Нездешние вечера».

...Вы так близки мне, так родны,
Что кажетесь уж нелюбимы.
Должно быть, так же холодны
в Раю друг к другу серафимы.
Но спутник мой - одна правдивость,
И вот - пусты, как дым и тлен,
И бесполезная ревнивость,
И беглый чад былых измен.
И вольно я вздыхаю вновь,
По-детски вижу совершенство:
Быть может, это не любовь,
Но так похоже на блаженство! (М.К.)

Еще у М.Ц. была на этом вечере вторая, после коктебельского лета 1915 г., встреча с Осипом Мандельштамом, ставшая началом их короткого романа.


В феврале и весной 1916 года он несколько раз приезжал к Цветаевой в Москву.

Ты запрокидываешь голову
Затем, что ты гордец и враль.
Какого спутника веселого
Привел мне нынешний февраль!

Преследуемы оборванцами
И медленно пуская дым,
Торжественными чужестранцами
Проходим городом родным.

Чьи руки бережные нежили
Твои ресницы, красота,
И по каким терновалежиям
Лавровая твоя верста...—

Не спрашиваю. Дух мой алчущий
Переборол уже мечту.
В тебе божественного мальчика,—
Десятилетнего я чту.

Помедлим у реки, полощущей
Цветные бусы фонарей.
Я доведу тебя до площади,
Видавшей отроков-царей...

Мальчишескую боль высвистывай,
И сердце зажимай в горсти...
Мой хладнокровный, мой неистовый
Вольноотпущенник — прости!

К большому разочарованию М.Ц. на вечере у Канегиссеров не присутствовала Анна Ахматова.
«Читают Леня, Иванов, Оцуп, Ивнев, кажется - Городецкий. Многих - забыла. Но знаю, что читал весь Петербург, кроме Ахматовой, которая была в Крыму, и Гумилева - на войне.
Читал весь Петербург и одна Москва.
...А вьюга за огромными окнами недвижно бушует. А время летит. А мне, кажется, пора домой, потому что больна моя милейшая хозяйка, редакторша "Северных Записок", которая и выводит меня в свет: сначала на свет страниц журналов (первого, в котором я печатаюсь), а сейчас - на свет этих люстр и лиц».

ДОМ «СЕВЕРНЫХ ЗАПИСОК» № 21
«Пора домой…»,— а это совсем рядом, в 5-ти минутах ходьбы. «Милейшая хозяйка» Софья Чацкина проживала со своим мужем Я. Сакером (родной брат жены «Лорда» И. Канегиссера) в д. № 21 по Саперному переулку (см. «Весь Петроград» за 1915-17 гг.). Здесь же находилась редакция журнала «Северные записки».


«Дом <Северных Записок> был дивный дом - сплошной нездешний вечер. Стены книг, с только по верхам приметными темно-синими дорожками обоев, точно вырезанными из ночного неба, белые медведи на полу, день и ночь камин, и день и ночь стихи, особенно - "ночь". Два часа. Звонок по телефону: "К вам не поздно?" - "Конечно, нет! Мы как раз читаем стихи".- Это "как раз" было – всегда».
За короткий срок существования журнал стал заметным явлением, сумел привлечь массу интересных авторов — почти все акмеисты (Городецкий, Гумилев, Мандельштам, Ахматова и др.) побывали и на его страницах, и на вечерах гостеприимной Софьи Львовны. Одними из самых активных авторов были Бунин (в качестве поэта) и Есенин, первые переводы С. Маршака из Уильяма Блейка тоже появились здесь [5].

Но М.Ц. немного лукавила. Ждала ее в тот вечер Софья Парнок, о чем она призналась позже в письме к М. Кузмину [3].
«Это было так. Я только что приехала. Я была с одним человеком, т.е. это была женщина. — Господи, как я плакала! — Но это неважно. Ну, словом, она ни за что не хотела, чтобы я ехала на этот вечер и потому особенно меня уговаривала. Она сама не могла — у нее болела голова — а когда у нее болит голова — а она у нее всегда болит — она невыносима. (Темная комната — синяя лампа — мои слезы...) А у меня голова не болела — никогда не болит! — и мне страшно не хотелось оставаться дома) из-за Сони, во-вторых п. ч. там будет К<узмин> и будет петь.
—Соня, я не поеду! — Почему? Я ведь все равно — не человек. — Но мне Вас жалко. — Там много народу, — рассеетесь. — Нет, мне Вас очень жалко. — Не переношу жалости. Поезжайте, поезжайте. Подумайте, Марина, там будет Кузмин, он будет петь. — Да — он будет петь, а когда я вернусь. Вы будете меня грызть, и я буду плакать. Ни за что не поеду! — Марина! —
Голос Леонида: — М<арина> И<вановна>, Вы готовы?
Я, без колебания: — Сию секунду!».
Вернувшись домой после вечера у Канегиссеров, так и не услышав пения Кузмина, М.Ц. обнаружила свою подругу спящей. Через месяц они расстались.

Вспомяните: всех голов мне дороже
Волосок один своей головы.
И идите себе... Вы тоже,
И Вы тоже, и Вы.

Разлюбите меня, все разлюбите!
Стерегите не меня поутру,
Чтоб могла я спокойно выйти
Постоять на ветру.

ДОМ № 13 С «ДИКИМИ АТЛАНТАМИ»


Доходный дом С.Ф. Англареса (№ 13 по Саперному пер.) — один из самых забавных в Санкт-Петербурге. Его украшают четыре бородатых атланта в звериных шкурах. А еще кариатиды, голые младенцы, маскароны в виде львиных, кошачьих, драконьих голов и много всякой всячины.



Он расположен наискосок от дома № 10 и тоже связан с М.Ц. Здесь в 1910-е гг. жила Анна Яковлевна Трупчинская (1883-1971) старшая сестра Сергея Эфрона, мужа Марины Цветаевой.

Говорят, что М.Ц. с сыном Георгием, прибыв в Ленинград в 1939 г., сразу же отправились к Трупчинской. Но та не решилась впустить в дом путешественников. Были веские причины для такой осторожности: и самой Трупчинской, и ее дочери-студентке уже приходилось ходить на «собеседования» в так называемый Большой дом, выросший очень быстро в той же Литейной части Петербурга. Родственница спустилась к Цветаевой, и они долго гуляли втроем по Ленинграду. В тот же вечер на поезде Марина Ивановна с сыном уехали в Москву.
Впрочем, документального подтверждения этой версии я нигде не нашел.

Марина Цветаева. Фото 1939 г.

Источники
1. Марина Цветаева. Нездешний вечер. Избранные сочинения в 2-х томах. т.2. Автобиографическая проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. -М.: "Литература"; СПб: "Кристалл",1999.
2. Сайт «Наследие Марины Цветаевой». Письма М.А. Волошину.
3. Марина Цветаева. Разные письма. М.Ц - М.А. Кузмину.
4. 4. Глеб Морев «Из истории русской литературы 1910-х годов: к биографии Леонида Каннегисера».Дневники О. Н. Арбениной-Гильдебрандт.
5. Сайт Grad Petra. Сапёрный пер., дом 21.