Забытые поэты. Петербург в стихах Сергея Петрова

[v_murza]

ЛЕТНИЙ САД

Летний сад сквозит, как воздух, емкий,
понабрался статуй и людей.
На пруду с зеленою каемкой
подают здесь свежих лебедей.

Без лица, но чем-то длинноглаза,
как впервые вышедшая в мир,
в лебедей глядится дева-ваза,
тихо приодетая в порфир.

И аллеи ходят как столетья.
Вечер настает во весь размах.
Фейерверки ― точно междометья
и взлетают, как за ахом ах!

ВЕСЕЛЫЙ ПОСЕЛОК

Ей-Богу, вид убогий за окном,
и около коробки иль колоды
идет с портфелем ежедневный гном,
пустосердечный и густобородый,
весьма разумный выкидыш природы.
И вот, как при Бианте, всё при нем:
желудок, мозг, получка и покупки,
и поступь человечья, и поступки.
Хотя в нутре он малость и поломан,
но отдавать себя в починку лень,
и, может статься, вовсе и не гном он,
а сам себе полузабытый гномон
и на несуществующий плетень
наводит он невидимую тень.
А хмурый городской бездомный день
стоит вокруг, как ультразвучный гомон,
и к беззаботным гномовым ногам
не пристают ни грязь, ни шум, ни гам.

С людьми связавшись, время веселилось,
и вот история проистекла:
деревья из бетона и стекла
во град Петров переселились.

Настаивает глупо зодчий черт
на тошной точности и праве линий
прямыми быть, и красоте аборт
он делает, а воздух так же сперт
и заперт, как в великом равелине.
Да и не черт! А так себе, бесенок,
под стать ветришке В-Ус-Не-Дую,
который вертит хвостиком спросонок
и в кубики играет врассыпную.

И вижу я поселок невеселый,
где не гнездятся даже воробьи,
где чахнет зелень и в кругу семьи
чирикают безбедно новоселы,
глядят по телевизору кино,
пьют водку, пиво, иногда вино,
мурлычут и играют в домино,
козла, как Азазелло, забивая,
«Шумел камыш» квартетом запевая,
и беды, и обиды забывая
и про себя легонько забывая.

Ох, мужики и наломали дров!
И всё еще летят швырки косые,
кривоколенные. Красуйся, град Петров,
и стой в истории упрямо, как Россия!

Сергей Владимирович Петров (1911―1988) умер в Петербурге ровно 20 лет назад. В этом городе он поступил в 1928г. на историко-филологический факультет университета. Здесь преподавал шведский язык в ВМУ им. М.В.Фрунзе, здесь же был в 1933г. арестован. Сидел в «советской одиночке» (это такая одиночка, в которой сидят 10 ― 12 человек и где филолог Петров выучил со слов сокамерников латышский и удмуртский языки). В общей сложности провел в тюрьмах, лагерях и ссылках больше двадцати лет. В 1954г. переехал в Новгород, был принят как переводчик в Союз писателей СССР. В 1976г. окончательно переехал в Ленинград, где прожил до конца жизни.
Он переводил с пятнадцати языков. Делался том Кеведо ― ему отдавали прозу, которую не брался расшифровать ни один испанист, делался том «Жизнеописания трубадуров» ― Петрову заказывали вставные стихи со старопровансальского, от которых прочие переводчики бежали как черт от ладана. То он вдруг писал стихи на шведском, то на исландском. А в принципе, как заметил издатель поэта Е.Витковский «...всю жизнь писал стихи на драгоценном, только-петровском русском, который и без словаря в его исполнении не всегда поймешь, ибо русский язык Петрова ... самый богатый в XX веке, сопоставимый лишь с языком Ремизова».
Он изобрел особый поэтический жанр ― фугу, он писал свои фуги авторучками, а то и чернилами семи цветов – «каждый цвет соответствовал отдельному голосу», что вряд ли возможно воспроизвести при издании.
Книгу «Избранное» с прекрасной подборкой стихов Сергея Петрова можно скачать здесь http://lib.aldebaran.ru/author/petrov_sergei/petrov_sergei_izbrannoe/
От себя добавлю, что о Петербурге так, как Петров, еще никто не писал. Немного с сумасшедшинкой, открывая совершенно неизвестные слои и миры города, и при этом с удивительной подлинностью передавая его цвета и запахи, красоту и грязь.

МОЙКА

Нынче день какой-то полоротый,
мой, чужой и все-таки ничей.
Вижу я на Мойке повороты
разогретых каменных плечей,

чаек над водой лениво-скользкой
и колонны княжеских хором,
где на лестнице мужик тобольский
пал от пуль, как бык под топором.

Воздух грязен ― как белье для стирки,
и в корыте каменном река.
И кирпично-красный призрак Кирки
из былого смотрит свысока.

* * *
Тучи громыхали, серые, как танки.
А старик рыбачил с моста на Фонтанке.
И была Фонтанка тихой, как болото,
так что вяз в ней цокот лошаденок Клодта.
При луне волшебной старичок рыбачил,
словно дряхлый призрак, душу раскорячил.
Сух он был, как палка, и немножко нервный.
Лез на небо в тучи замок Инженерный,
и воспоминаний темные останки
плыли под луною по краям Фонтанки.
Трепыхалась нежно бабочка былого
на крючочке востром возле рыболова.
Было дальней жизни старику не жалко.
Глядь ― из вод поганых выплыла русалка.
При луне студеной голизною блещет,
по воде ногами, как хвостищем, хлещет,
на уде взлетая, шлепается грузно,
и блестит, играет шелковое гузно.
Тут совсем не стало сил у бедолаги,
вытянуть русалку не было отваги.
И у ней-то, видно, не осталось силы,
у былой русалки,― рот перекосило,
и в ночи несчастной, при луне советской
исказилась харя мукою мертвецкой.
И ушла русалка на свою свободу ―
в глубину речную, в ледяную воду.
На реке Фонтанке кончилась рыбалка,
и в обнимку с дедом уплыла русалка.

* * *
На Московском ходит Вася.
Звезды на небе густы.
Парк Победы, раздавайся!
Раздвигай свои кусты!

Страсти некуда деваться,
страсть ворчлива, как свекровь.
Томка ― добрая деваха,
может выдержать любовь.

Ну, а как пойдут потомки?
Ведь в потемках не видать.
И проходит страх по Томке,
как большая благодать.

Темный час ― нам тень от вальса,
а объятья так просты!
Парк Победы, раздавайся!
Раскорячивай кусты!

СОБОР СМОЛЬНОГО МОНАСТЫРЯ

Стоит небесная громада голубая,
пять медных солнц над ней вознесены,
а век вертится рядом, колупая
кусочки сини со стены.

Чуть слышится барочный образ трелей,
певучих завитков намек.
Но музыка молчит. Вколочен в гроб Растреллий,
а день, как тряпка серая, намок.

Кто мчится напрямик, а кто живет окольней,
кто на банкете пьет, а кто так из горла.
По-вдовьи грузен храм без колокольни,
она, воздушная, в девицах умерла.

Воспоминание о ней ― как о кадавре,
на чертеже она рассечена.
Сестра ее на променаде в Лавре,
как дама в робе, всё еще стройна.

А церковь вдовая ушла подальше
от медного болвана на скале
и, вроде позабытой адмиральши,
стоит облезлым небом на земле.

ПЕТРОПАВЛОВСКИЙ СОБОР

На чухонском камне и трясине
бесновался царственный топор.
По монаршей дарственной Трезиний
прямо к небу выводил собор.

В Гаге, Копенгаге и в Стекольне
бомбардиру дикому Петру
тихо откликались колокольни,
стоя на предутреннем ветру.

И на грани ветхого рассвета
прямо в космос на какой-то съезд
ангел улетает, как ракета,
ставя на земном пространстве крест.