![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
v_murzaК ТРИДЦАТИЛЕТИЮ СО ДНЯ КОНЧИНЫ
От взрыва пахнет жженым хлебом.
Лежу в крови. К земле приник.
Протяжно за далеким гребнем
Несется стоголосый крик.
Несут. И вдалеке от боя
Уж я предчувствую вдали
Тебя, и небо голубое,
И в тихом море корабли. (РАНЕНИЕ. 1917, Румфронт)
«Опять обстрел. Немец бьет по батарее, словно гвозди вколачивает <…> Ужасное зрелище <…>
Если вам кто-то скажет, что на войне не страшно, не верьте».
Валентин Катаев, из письма с фронта.
Зимою 1915 г. 18-летний Валентин Катаев с аттестатом за шесть классов Пятой одесской гимназии уходит добровольцем на фронт. Он выбирает артиллерию - «там меньше убивают». Вольноопределяющийся Катаев участвует в боях под Сморгонью, «мертвым» городом: он будет разрушен и сожжен, после войны из 16 тыс. жителей сюда вернутся всего 130 человек.
«Батарея стояла на позиции под Сморгонью, слева от той самой знаменитой дороги Минск - Вильно, по которой отступала из России армия Наполеона. Дорога эта хорошо известна по картине Верещагина. На ней изображена лютая зима, полосатый столб и аллея траурных берез. У нас же под Сморгонью в ту пору была весна - конец свежего белорусского мая. С батареи мы видели длинный ряд старинных кутузовских берез, ставших за сто лет гораздо толще и выше. Кое-где порванные и расщепленные неприятельскими снарядами, они радовали чистотой, молодостью зелени», — из очерка «Под Сморгонью».
Через год Катаев произведен в звание прапорщика. В мае 1917 г., после выздоровления от ранения он вновь идет на фронт, в июле был снова тяжело ранен и до ноября пролежал в одесском госпитале. Катаеву был присвоен чин подпоручика, но получить погоны он не успел. Награждён двумя Георгиевскими крестами 4-й и 3-й ст. и Аннинским темляком на шашку «За храбрость». Вместе с наградой получил личное дворянство, не передающееся по наследству. За войну дважды попадал под газовую атаку, получил тяжелое отравление, знаменитая катаевская хрипотца в голосе — его результат.
После излечения Валентин Катаев служил в войсках гетмана П.П. Скоропадского, а с марта 1919 г. – в Белой Добровольческой армии генерала А.И. Деникина, на бронепоезде «Новороссия» командиром 1-ой башни. В начале 1920 г. Катаев заболел сыпным тифом и был эвакуирован в одесский госпиталь. Позже родные забрали его, всё ещё больного тифом, домой.
В том же 1920 г. он был арестован Одесской ЧК вместе с младшим братом Евгением по делу «Врангелевского заговора на маяке». Спасся он чудом: чекист Яков Бельский запомнил выступления Катаева на литературных встречах одесского общества поэтов. Валентин Петрович и его брат осенью 1920 г. были освобождены, остальных заговорщиков расстреляли.
Говорят, что в литературе Катаевых было по меньшей мере три. Ранний – с очаровательными, красочными рассказами. Сочинитель эпохи расцвета «Совписа». Поздний, изобретатель «мовизма» в пику лакировочному «колесику и винтику», а также дивным новым временам. «Открыть окно — что жилы отворить…».
Непросто постичь многоликого Водолея и продраться через его многочисленные обманки. А если попытаться назвать его творчество одним словом, это слово будет — Поэт. Не издавший ни одного сборника стихов, подлинный и большой Поэт. Скристаллизовавшийся на полях сражений Великой войны.
В АПРЕЛЕ
В апреле сумерки тревожны и чутки
Над бледными, цветущими садами,
Летят с ветвей на плечи лепестки,
Шуршит трава чуть слышно под ногами.
С вокзала ль долетит рассеянный свисток,
Пройдет ли человек, собака ли залает,
Малейший шум, малейший ветерок
Меня томит, волнует и пугает.
И к морю я иду. Но моря нет. Залив,
Безветрием зеркальным обесцвечен,
Застыл, под берегом купальни отразив,
И звезды ночь зажгла на синеве, как свечи.
А дома – чай и добровольный плен.
Сонет, написанный в тетрадке накануне.
Певучий Блок. Непонятый Верлен.
Влюбленный Фет. И одинокий Бунин. (1916)
* * *
НОЧНОЙ БОЙ
В цепи кричат «ура!». Далеко вправо — бой.
Еловый лес пылает, как солома.
Ночная тишь разбужена пальбой,
Раскатистой, как дальний рокот грома.
Ночной пожар зловещий отблеск льет.
И в шуме боя, четкий и печальный,
Стучит, как швейная машинка, пулемет
И строчит саван погребальный. (1916, Действующая армия)
* * *
ПИСЬМО
Зимой по утренней заре
Я шел с твоим письмом в кармане.
По грудь в морозном серебре
Еловый лес стоял в тумане.
Всходило солнце. За бугром
Порозовело небо, стало
Глубоким, чистым, а кругом
Все очарованно молчало.
Я вынимал письмо. С тоской
Смотрел на милый ломкий почерк
И видел лоб холодный твой
И детских губ упрямый очерк.
Твой голос весело звенел
Из каждой строчки светлым звоном,
А край небес как жар горел
За лесом, вьюгой заметенным.
Я шел в каком-то полусне,
В густых сугробах вязли ноги,
И было странно видеть мне
Обозы, кухни на дороге,
Патру́́ли, пушки, лошадей,
Пни, телефонный шнур на елях,
Землянки, возле них людей
В папахах серых и шинелях.
Мне было странно, что война,
Что каждый миг – возможность смерти,
Когда на свете – ты одна
И милый почерк на конверте.
В лесу, среди простых крестов,
Пехота мерно шла рядами,
На острых кончиках штыков
Мигало солнце огоньками.
Над лесом плыл кадильный дым.
В лесу стоял смолистый запах,
И снег был хрупко-голубым
У старых елей в синих лапах. (1916)
* * *
ВЕЧЕР
В монастыре звонят к вечерне,
Поют работницы в саду.
И дед с ведром, идя к цистерне,
Перекрестился на ходу.
Вот загремел железной цепью,
Вот капли брызнули в бурьян.
А где-то над закатной степью
Жужжит, как шмель, аэроплан. (1915)
* * *
У ОРУДИЯ
Взлетит зеленой звездочкой ракета
И ярким, лунным светом обольет
Блиндаж, землянку, контуры лафета,
Колеса, щит и, тая, - упадет.
Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патру́ли
Разбудят ночь внезапною стрельбой,
Да им в ответ две-три шальные пули
Со свистом пролетят над головой.
Стою и думаю о ласковом, о милом,
Покинутом на теплых берегах.
Такая тишь, что кровь, струясь по жилам,
Звенит, поет, как музыка в ушах.
Звенит, поет. И чудится так живо:
Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один.
Росою налита, благоухает нива.
Прозрачный пар встает со дна лощин,
Я счастлив оттого, что путь идет полями,
И я любим, и в небе Млечный Путь,
И нежно пахнут вашими духами
Моя рука, и волосы, и грудь. (1916)
* * *
КАССИОПЕЯ
Коснуться рук твоих не смею,
А ты любима и близка.
В воде, как золотые змеи,
Скользят огни Кассиопеи,
Ночные тают облака.
Коснуться берега не смеет,
Журча, послушная волна.
Как море, сердце пламенеет,
И в сердце ты отражена. (1918)
* * *
ПУШКИНУ
Зорю бьют. Из рук моих
Ветхий Данте выпадает.
А.Пушкин
Легко склоняются ресницы,
В сознанье тонет каждый звук,
Мелькают милые страницы, -
И Пушкин падает из рук.
Быть может, и твоя обитель
Тиха была, и дождь стучал,
Когда из рук твоих, учитель,
Бессильно Данте выпадал.
И так же на крылах прохлады
К тебе слетал счастливый сон,
И красным золотом лампады
Был майский сумрак озарен. (1919)
* * *
На лотках золотистые груши
Наливаются соком в тени.
Все яснее, все тише, все суше,
Все прозрачней сентябрьские дни.
Слаще лепет желтеющих листьев,
И у нежной, любимой моей
Паутинки волос золотистей,
А глаза все темней, все темней. (1918)
* * *
УЛИЧНЫЙ БОЙ
Как будто мяч тугой попал в стекло —
День начался от выстрела тугого.
Взволнованный, не говоря ни слова,
Я вниз сбежал, покуда рассвело.
У лавочки, столпившись тяжело,
Стояли люди, слушая сурово
Холодный свист снаряда судового,
Что с пристани поверх домов несло.
Бежал матрос. Пропел осколка овод.
На мостовой лежал трамвайный провод,
Закрученный петлею, как лассо.
Да жалкая, разбитая игрушка,
У штаба мокла брошенная пушка,
Припав на сломанное колесо. (1920)
* * *
КИЕВ
Перестань притворяться, не мучай, не путай, не ври,
Подымаются шторы пудовыми веками Вия.
Я взорвать обещался тебя и твои словари,
И Печерскую лавру, и Днепр, и соборы, и Киев.
Я взорвать обещался. Зарвался, заврался, не смог,
Заблудился в снегах, не осилил проклятую тяжесть,
Но, девчонка, смотри: твой печерский языческий бог
Из пещер на тебя подымается, страшен и кряжист.
Он скрипит сапогами, ореховой палкой грозит,
Шелушится по стенам экземою, струпьями фресок,
Он дойдет до тебя по ручьям, по весенней грязи,
Он коснется костями кисейных твоих занавесок.
Он изгложет тебя, как затворник свою просфору,
Он задушит тебя византийским жгутом винограда,
И раскатится бой
и беда,
и пальба -
по Днепру, -
И на приступ пойдет по мостам ледяная бригада.
Что ты будешь тогда? Разве выдержишь столько потерь,
Разве богу не крикнешь: «Уйди, ты мне милого застишь»?
Ты прорвешься ко мне. Но увидишь закрытую дверь,
Но увидишь окошко - в хромую черемуху настежь. (1923)
* * *
МАЯКОВСКИЙ
Синей топора, чугуна угрюмей,
Зарубив "ни-ког-да" на носу и на лбу,
Средних лет человек, в дорогом заграничном костюме,
Вверх лицом утопал, в неестественно мелком гробу.
А до этого за день пришел, вероятно, проститься,
А быть может, и так, посидеть с человеком,
как гость
Он пришел в инфлюэнце, забыв почему-то
побриться,
Палку в угол поставил и шляпу повесил на гвоздь.
Где он был после этого? Кто его знает! Иные
Говорят - отправлял телеграмму, побрился и ногти
остриг.
Но меня па прощанье облапил, целуя впервые,
Уколол бородой и сказал: "До свиданья, старик".
А теперь, энергично побритый, как будто не в омут,
а в гости -
Он тонул и шептал: "Ты придешь, Ты придешь, Ты
придешь" -
И в подошвах его башмаков так неистово виделись
гвозди,
Что - казалось - на дюйм выступали из толстых
подошв.
Он точил их - но тщетно! - наждачными верстами
Ниццы,
Он сбивал их булыжной Москвою - но зря!
И, не выдержав пытки, заплакал в районе Мясницкой,
Прислонясь к фонарю, на котором горела заря. (1931)
* * *
КУПАЛЬЩИЦА
В теплом море по колени
Ты стояла в хрупкой пене,
Опасаясь глубины.
Вся – желанье. Вся – движенье.
Вся – в зеркальном отраженье
Набегающей волны.
Помню камень в скользкой тине,
Помню моря очерк синий,
Бег торпедных катеров.
И на коже загорелой —
Нежный-нежный, белый-белый,
Узкий след ручных часов. (1944)
В заголовке поста: Прапорщик Валентин Катаев. Портрет из журнала «Весь мир». 1916 г.
Иллюстрации:
«На линии огня». Худ. К.С. Петров-Водкин. 1916 г.
«Прощание. Осень 1914 г.». Худ. Дм. Шмарин. 1996 г.
Похороны Владимира Маяковского. Трое в центре: Валентин Катаев, Михаил Булгаков, Юрий Олеша. ОТСЮДА
Источники:
Валентин Катаев на Первой мировой войне. Военно-исторический сайт feldgrau.info
Стихи В. Катаева читаем ЗДЕСЬ
От взрыва пахнет жженым хлебом.
Лежу в крови. К земле приник.
Протяжно за далеким гребнем
Несется стоголосый крик.
Несут. И вдалеке от боя
Уж я предчувствую вдали
Тебя, и небо голубое,
И в тихом море корабли. (РАНЕНИЕ. 1917, Румфронт)
«Опять обстрел. Немец бьет по батарее, словно гвозди вколачивает <…> Ужасное зрелище <…>
Если вам кто-то скажет, что на войне не страшно, не верьте».
Валентин Катаев, из письма с фронта.
Зимою 1915 г. 18-летний Валентин Катаев с аттестатом за шесть классов Пятой одесской гимназии уходит добровольцем на фронт. Он выбирает артиллерию - «там меньше убивают». Вольноопределяющийся Катаев участвует в боях под Сморгонью, «мертвым» городом: он будет разрушен и сожжен, после войны из 16 тыс. жителей сюда вернутся всего 130 человек.
«Батарея стояла на позиции под Сморгонью, слева от той самой знаменитой дороги Минск - Вильно, по которой отступала из России армия Наполеона. Дорога эта хорошо известна по картине Верещагина. На ней изображена лютая зима, полосатый столб и аллея траурных берез. У нас же под Сморгонью в ту пору была весна - конец свежего белорусского мая. С батареи мы видели длинный ряд старинных кутузовских берез, ставших за сто лет гораздо толще и выше. Кое-где порванные и расщепленные неприятельскими снарядами, они радовали чистотой, молодостью зелени», — из очерка «Под Сморгонью».
Через год Катаев произведен в звание прапорщика. В мае 1917 г., после выздоровления от ранения он вновь идет на фронт, в июле был снова тяжело ранен и до ноября пролежал в одесском госпитале. Катаеву был присвоен чин подпоручика, но получить погоны он не успел. Награждён двумя Георгиевскими крестами 4-й и 3-й ст. и Аннинским темляком на шашку «За храбрость». Вместе с наградой получил личное дворянство, не передающееся по наследству. За войну дважды попадал под газовую атаку, получил тяжелое отравление, знаменитая катаевская хрипотца в голосе — его результат.
После излечения Валентин Катаев служил в войсках гетмана П.П. Скоропадского, а с марта 1919 г. – в Белой Добровольческой армии генерала А.И. Деникина, на бронепоезде «Новороссия» командиром 1-ой башни. В начале 1920 г. Катаев заболел сыпным тифом и был эвакуирован в одесский госпиталь. Позже родные забрали его, всё ещё больного тифом, домой.
В том же 1920 г. он был арестован Одесской ЧК вместе с младшим братом Евгением по делу «Врангелевского заговора на маяке». Спасся он чудом: чекист Яков Бельский запомнил выступления Катаева на литературных встречах одесского общества поэтов. Валентин Петрович и его брат осенью 1920 г. были освобождены, остальных заговорщиков расстреляли.
Говорят, что в литературе Катаевых было по меньшей мере три. Ранний – с очаровательными, красочными рассказами. Сочинитель эпохи расцвета «Совписа». Поздний, изобретатель «мовизма» в пику лакировочному «колесику и винтику», а также дивным новым временам. «Открыть окно — что жилы отворить…».
Непросто постичь многоликого Водолея и продраться через его многочисленные обманки. А если попытаться назвать его творчество одним словом, это слово будет — Поэт. Не издавший ни одного сборника стихов, подлинный и большой Поэт. Скристаллизовавшийся на полях сражений Великой войны.
В АПРЕЛЕ
В апреле сумерки тревожны и чутки
Над бледными, цветущими садами,
Летят с ветвей на плечи лепестки,
Шуршит трава чуть слышно под ногами.
С вокзала ль долетит рассеянный свисток,
Пройдет ли человек, собака ли залает,
Малейший шум, малейший ветерок
Меня томит, волнует и пугает.
И к морю я иду. Но моря нет. Залив,
Безветрием зеркальным обесцвечен,
Застыл, под берегом купальни отразив,
И звезды ночь зажгла на синеве, как свечи.
А дома – чай и добровольный плен.
Сонет, написанный в тетрадке накануне.
Певучий Блок. Непонятый Верлен.
Влюбленный Фет. И одинокий Бунин. (1916)
* * *
НОЧНОЙ БОЙ
В цепи кричат «ура!». Далеко вправо — бой.
Еловый лес пылает, как солома.
Ночная тишь разбужена пальбой,
Раскатистой, как дальний рокот грома.
Ночной пожар зловещий отблеск льет.
И в шуме боя, четкий и печальный,
Стучит, как швейная машинка, пулемет
И строчит саван погребальный. (1916, Действующая армия)
* * *
ПИСЬМО
Зимой по утренней заре
Я шел с твоим письмом в кармане.
По грудь в морозном серебре
Еловый лес стоял в тумане.
Всходило солнце. За бугром
Порозовело небо, стало
Глубоким, чистым, а кругом
Все очарованно молчало.
Я вынимал письмо. С тоской
Смотрел на милый ломкий почерк
И видел лоб холодный твой
И детских губ упрямый очерк.
Твой голос весело звенел
Из каждой строчки светлым звоном,
А край небес как жар горел
За лесом, вьюгой заметенным.
Я шел в каком-то полусне,
В густых сугробах вязли ноги,
И было странно видеть мне
Обозы, кухни на дороге,
Патру́́ли, пушки, лошадей,
Пни, телефонный шнур на елях,
Землянки, возле них людей
В папахах серых и шинелях.
Мне было странно, что война,
Что каждый миг – возможность смерти,
Когда на свете – ты одна
И милый почерк на конверте.
В лесу, среди простых крестов,
Пехота мерно шла рядами,
На острых кончиках штыков
Мигало солнце огоньками.
Над лесом плыл кадильный дым.
В лесу стоял смолистый запах,
И снег был хрупко-голубым
У старых елей в синих лапах. (1916)
* * *
ВЕЧЕР
В монастыре звонят к вечерне,
Поют работницы в саду.
И дед с ведром, идя к цистерне,
Перекрестился на ходу.
Вот загремел железной цепью,
Вот капли брызнули в бурьян.
А где-то над закатной степью
Жужжит, как шмель, аэроплан. (1915)
* * *
У ОРУДИЯ
Взлетит зеленой звездочкой ракета
И ярким, лунным светом обольет
Блиндаж, землянку, контуры лафета,
Колеса, щит и, тая, - упадет.
Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патру́ли
Разбудят ночь внезапною стрельбой,
Да им в ответ две-три шальные пули
Со свистом пролетят над головой.
Стою и думаю о ласковом, о милом,
Покинутом на теплых берегах.
Такая тишь, что кровь, струясь по жилам,
Звенит, поет, как музыка в ушах.
Звенит, поет. И чудится так живо:
Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один.
Росою налита, благоухает нива.
Прозрачный пар встает со дна лощин,
Я счастлив оттого, что путь идет полями,
И я любим, и в небе Млечный Путь,
И нежно пахнут вашими духами
Моя рука, и волосы, и грудь. (1916)
* * *
КАССИОПЕЯ
Коснуться рук твоих не смею,
А ты любима и близка.
В воде, как золотые змеи,
Скользят огни Кассиопеи,
Ночные тают облака.
Коснуться берега не смеет,
Журча, послушная волна.
Как море, сердце пламенеет,
И в сердце ты отражена. (1918)
* * *
ПУШКИНУ
Зорю бьют. Из рук моих
Ветхий Данте выпадает.
А.Пушкин
Легко склоняются ресницы,
В сознанье тонет каждый звук,
Мелькают милые страницы, -
И Пушкин падает из рук.
Быть может, и твоя обитель
Тиха была, и дождь стучал,
Когда из рук твоих, учитель,
Бессильно Данте выпадал.
И так же на крылах прохлады
К тебе слетал счастливый сон,
И красным золотом лампады
Был майский сумрак озарен. (1919)
* * *
На лотках золотистые груши
Наливаются соком в тени.
Все яснее, все тише, все суше,
Все прозрачней сентябрьские дни.
Слаще лепет желтеющих листьев,
И у нежной, любимой моей
Паутинки волос золотистей,
А глаза все темней, все темней. (1918)
* * *
УЛИЧНЫЙ БОЙ
Как будто мяч тугой попал в стекло —
День начался от выстрела тугого.
Взволнованный, не говоря ни слова,
Я вниз сбежал, покуда рассвело.
У лавочки, столпившись тяжело,
Стояли люди, слушая сурово
Холодный свист снаряда судового,
Что с пристани поверх домов несло.
Бежал матрос. Пропел осколка овод.
На мостовой лежал трамвайный провод,
Закрученный петлею, как лассо.
Да жалкая, разбитая игрушка,
У штаба мокла брошенная пушка,
Припав на сломанное колесо. (1920)
* * *
КИЕВ
Перестань притворяться, не мучай, не путай, не ври,
Подымаются шторы пудовыми веками Вия.
Я взорвать обещался тебя и твои словари,
И Печерскую лавру, и Днепр, и соборы, и Киев.
Я взорвать обещался. Зарвался, заврался, не смог,
Заблудился в снегах, не осилил проклятую тяжесть,
Но, девчонка, смотри: твой печерский языческий бог
Из пещер на тебя подымается, страшен и кряжист.
Он скрипит сапогами, ореховой палкой грозит,
Шелушится по стенам экземою, струпьями фресок,
Он дойдет до тебя по ручьям, по весенней грязи,
Он коснется костями кисейных твоих занавесок.
Он изгложет тебя, как затворник свою просфору,
Он задушит тебя византийским жгутом винограда,
И раскатится бой
и беда,
и пальба -
по Днепру, -
И на приступ пойдет по мостам ледяная бригада.
Что ты будешь тогда? Разве выдержишь столько потерь,
Разве богу не крикнешь: «Уйди, ты мне милого застишь»?
Ты прорвешься ко мне. Но увидишь закрытую дверь,
Но увидишь окошко - в хромую черемуху настежь. (1923)
* * *
МАЯКОВСКИЙ
Синей топора, чугуна угрюмей,
Зарубив "ни-ког-да" на носу и на лбу,
Средних лет человек, в дорогом заграничном костюме,
Вверх лицом утопал, в неестественно мелком гробу.
А до этого за день пришел, вероятно, проститься,
А быть может, и так, посидеть с человеком,
как гость
Он пришел в инфлюэнце, забыв почему-то
побриться,
Палку в угол поставил и шляпу повесил на гвоздь.
Где он был после этого? Кто его знает! Иные
Говорят - отправлял телеграмму, побрился и ногти
остриг.
Но меня па прощанье облапил, целуя впервые,
Уколол бородой и сказал: "До свиданья, старик".
А теперь, энергично побритый, как будто не в омут,
а в гости -
Он тонул и шептал: "Ты придешь, Ты придешь, Ты
придешь" -
И в подошвах его башмаков так неистово виделись
гвозди,
Что - казалось - на дюйм выступали из толстых
подошв.
Он точил их - но тщетно! - наждачными верстами
Ниццы,
Он сбивал их булыжной Москвою - но зря!
И, не выдержав пытки, заплакал в районе Мясницкой,
Прислонясь к фонарю, на котором горела заря. (1931)
* * *
КУПАЛЬЩИЦА
В теплом море по колени
Ты стояла в хрупкой пене,
Опасаясь глубины.
Вся – желанье. Вся – движенье.
Вся – в зеркальном отраженье
Набегающей волны.
Помню камень в скользкой тине,
Помню моря очерк синий,
Бег торпедных катеров.
И на коже загорелой —
Нежный-нежный, белый-белый,
Узкий след ручных часов. (1944)
В заголовке поста: Прапорщик Валентин Катаев. Портрет из журнала «Весь мир». 1916 г.
Иллюстрации:
«На линии огня». Худ. К.С. Петров-Водкин. 1916 г.
«Прощание. Осень 1914 г.». Худ. Дм. Шмарин. 1996 г.
Похороны Владимира Маяковского. Трое в центре: Валентин Катаев, Михаил Булгаков, Юрий Олеша. ОТСЮДА
Источники:
Валентин Катаев на Первой мировой войне. Военно-исторический сайт feldgrau.info
Стихи В. Катаева читаем ЗДЕСЬ
no subject
no subject
Я бы сказал, что он и в прозе поэт (в поздней особенно).
no subject
no subject
no subject
По воспоминаниям его вдовы, Э.Д.Катаевой: "Он долго продолжал писать стихи и в душе, думаю, считал себя поэтом, — и Асеев, и сам Мандельштам относились к нему именно так".
no subject
И Бунин его помнил всю жизнь, любил по-своему... Хотя в литературных кругах принято вспоминать только бунинские язвительные строчки, оброненные в "Окаянных днях" о молодом Катаеве. Это несправедливо.
А Катаев какой скромник, оказывается... И это человек, который, при всяком удобном случае, безмерно восхищался чужими стихотворными строчками, цитировал и любовно вставлял, обрамляя этими чужими шедеврами свои произведения...
Спасибо огромное!!! Просто подарок. Открытие)
А ведь я сейчас нашла эти стихи в девятитомном СС Катаева.
И скачала, конечно) Стихи в томе 9.
http://maxima-library.org/mob/bl/series/7449
no subject
Перечитай "Траву забвения" и "Вертера". Проза поэта, причем какого-то сверхъестественного мастерства. Возникает странная параллель с Набоковым.
По поводу "Вертера" - этой повести нет в твоем собрании, она в 1980 г., кажется, вышла. Это точка, поставленная Великой русской литературой в прискорбном отечественном явлении, именуемом "революция". Приговор. Абсолютный, писанный рукой поэта и посему обжалованию не подлежащий.
no subject
Вертера я здесь прошлой ночью почитала
http://www.belousenko.com/books/russian/kataev_verter.htm
А вот "Траву забвения" я кусками помню, т.к. в детстве до дыр зачитала.
Не поверишь, на меня позапрошлой ночью из шкафа выпал детский дневник.
А там: "Я попробовала этим летом, одновременно читая книги, конспектировать наиболее мне понравившиеся мысли. Это хоть и занимает больше времени, но не проходит сама книга мимо тебя, ты запоминаешь и выносишь из нее всё самое лучшее..."
Так вот "Трава забвения" оказалась "травой незабвения". Нашла целый блокнот с конспектом из неё) В школьные летние каникулы я ужасно много читала по ночам.
Как-нибудь фотки у себя выложу с выписками)
Так что у Катаева был учитель Бунин, а у меня учителем был Катаев.
Именно он внушил мне святую любовь к Бунину и Маяковскому)
no subject
Заинтересовалась записями от 1939 года.
По западной Белоруссии. Путевые заметки
http://maxima-library.org/mob/b/55231/read
Кстати, как-то недавно на Ютубе искала старые телефильмы с актерами БДТ и увлеклась)
Нашла, в том числе, катаевскую комедию "Домик", она одно время была запрещена, А. Белинский восстановил.
Главный герой из "Домика", похоже, и есть, в некотором роде, прообраз Остапа Бендера)
https://youtu.be/hllPTpuOo2w
Вот этот как раз лучше не читать
Собираюсь проехаться и посмотреть, что там после рук трудового народа осталось.
Re: Вот этот как раз лучше не читать
no subject
no subject
"Ранение", другая версия
Лицо в земле. К траве приник
И жду. Вдали за острым гребнем
Несется стоголосый крик.
В глазах круги и пляшут черти.
В душе, как зверь, дрожит испуг.
И надо мной со свистом чертят
Снаряды сотни четких дуг.
От взрывов быстрых и упорных
Звенит в ушах. Как смерть близки,
Встают столбы фонтанов черных
И вьются белые дымки.
Скорее, смерть! Приди, не мучай!
Но бой уходит. Тишина.
Заря горит за синей тучей,
Недостижима и ясна.
Померкло. Отошло. Не стало.
Болит бедро. И черный йод
На яркое пятно коралла –
На рану – кто-то тихо льет.
Носилки. Санитары. Тряский
По горным кручам труден путь.
Ах, если бы до перевязки
Скорей добраться как-нибудь!
Несут… И вдалеке от боя
Уж я предчувствую вдали
И вас, и небо голубое,
И в синем море корабли. (1917)
Re: "Ранение", другая версия
Блок был совестью Маяковского.
Однажды в какой-то редакции среди общего разговора, шума, гама, острот Маяковский вдруг ни с того ни с сего как бы про себя, но достаточно громко, чтобы его все услышали, со сдержанным восхищением, будто в первый раз слыша музыку блоковского стиха, от начала до конца сказал на память без единой запинки волшебное стихотворение:
– «Ты помнишь? В нашей бухте сонной спала зеленая вода, когда кильватерной колонной вошли военные суда…»
Глаза Маяковского таинственно засветились.
– «Четыре – серых…» – сказал он и помолчал. Было видно, что его восхищает простота, точность, краткость и волшебство этих двух слов: «Четыре – серых». Целый морской пейзаж.
– «Четыре – серых. И вопросы нас волновали битый час, и загорелые матросы ходили важно мимо нас».
Он даже при этих словах сделал несколько шагов взад-вперед, на один миг как бы перевоплотившись в загорелого французского матроса в шапочке с красным помпоном, и закончил стих, неожиданно вынув из кармана, предварительно в нем порывшись, маленький перочинный ножик – возможно, воображаемый.
– «Случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран – и мир опять предстанет странным, закутанным в цветной туман!»
Маяковский протянул слушателям воображаемый ножик и даже подул на него, как бы желая сдуть пылинку дальних стран.
Валентин Катаев
Re:
Я когда перечитываю прозу Катаева, порой теряю смысловую нить, будучи просто очарован формой. Фантастическое мастерство прозаика. Набоков, Бунин... не знаю, кого еще можно рядом с ним поставить.
Re:
Катаев много размышлял и много учился у признанных поэтов.
Да, ему еще очень повезло, что случилась сказочная встреча с Буниным - учителем. Об этом - "Трава забвения".
...Думаю, тогда Бунин искал в моих стихах – где верно. Остальное ему было безразлично.
Дойдя до одного стихотворения, где я описывал осень на даче (ну уж, разумеется, на даче А. М. Федорова), Бунин не торопясь прочитал его вполголоса и остановился на последней строфе, где мною в поэтической форме была выражена та мысль, что поэт, он же и живописец (дело в том, что Федоров занимался также и живописью), написав натюрморт – глиняный кувшин с астрами, как бы спас эти последние цветы от смерти, дал им на своем полотне вечную жизнь – или что-нибудь в этом роде.
«А в кувшине осенние цветы, их спас поэт от раннего ненастья, и вот они – остатки красоты – живут в мечтах утраченного счастья».
Бунин поморщился, как от зубной боли.
– Вы, собственно, что здесь имели в виду? – спросил он. – По всей вероятности, мастерскую Александра Митрофановича на втором этаже, где он пишет свои натюрморты? Не так ли? В таком случае лучше было бы написать так.
Бунин перечеркнул последнюю строфу карандашом, а на полях написал: «А на столе осенние цветы. Их спас поэт в саду от ранней смерти».
Он немного подумал и затем решительно закончил: «Этюдники. Помятые холсты. И чья-то шляпа на мольберте».
Я был поражен точностью, краткостью, вещественностью, с которой Бунин, как бы тремя ударами кисти, среди моих слепых общих строчек вдруг изобразил мастерскую своего друга Федорова, выбрав самые что ни на есть необходимые подробности: этюдники, холсты. Шляпа. Мольберт.
Какой скупой словарь!
С поразительной ясностью я увидел тяжелый, грубо сколоченный, запачканный красками мольберт и на нем небрежно повешенную бархатную шляпу с артистически заломленными полями, по-тирольски – вверх и вниз, – что удивительно верно передавало весь характер Федорова с его изящным дилетантизмом и невинными покушениями на богемистость.
А Набоков... это Набоков... Читать - блаженство)
no subject
no subject
Ну, а рассуждения про Катаева и Бунина - догадки и домыслы, конечно…
Что такое горстка вырванных из прошлого мгновений против далекой и невероятно сложной реальности! Как можно выводить стройную систему из нескольких дошедших до нас фраз, оброненных в нечеловеческих сумасшедших условиях (всякое другое словесное разнообразие герои просто не зафиксировали или забыли).
Уж какая там чистота эксперимента… С позиций современного, относительно благополучного человека)
Мне припомнились удручающие дискуссии в ЖЖ, напрямую обвиняющие Марину Цветаеву в гибели младшей дочери, Ирочки…
Неужели я это говорил?
– Вот мы и свиделись наконец с вами, Валя, – сказала она, покачивая немного трясущейся головой, – а вашу жену мы себе с покойным Иваном Алексеевичем именно такой и представляли, детей же ваших никак не могли себе вообразить. Ивану Алексеевичу это казалось как-то совсем невероятно: дети Вали Катаева! Знали только, что есть мальчик и девочка.
– А недавно появилась еще и внучка, – сказал я не без хвастовства.
– Боже мой, боже мой, – воскликнула Вера Николаевна, сплетая и расплетая свои старческие пальцы. – Ведь мы, Валя, виделись с вами последний раз сорок лет назад. Сорок лет! Мы даже не успели проститься.
– Я лежал в сыпняке.
– Мы это знали. Иван Алексеевич даже порывался поехать к вам в госпиталь…
Но ведь вы знаете Ивана Алексеевича… его боязнь заразиться… Он был уверен, что вы не выживете, а я верила…
И молилась за вас и верила… А потом еще сколько раз… И то, что я снова вижу вас, того самого, живого… Но не будем лучше об этом говорить… Все это невероятно, невероятно…
А вы помните, – вдруг с оживлением сказала она помолодевшим голосом светской дамы. – Наташу Н.? Какая была прелестная девушка, не правда ли? И вы так подходили друг другу. Мы с покойным Иоанном исподтишка любовались вами. И потом часто, часто вспоминали.
=====================
– Так вот вы какая! – обратилась Вера Николаевна к моей жене и поцеловала ее в мокрую от слез щеку. – Иван Алексеевич любил Валю, всегда о нем помнил, все о нем знал, читал все, что он написал, и гордился его успехами. Ведь Иван Алексеевич был литературным крестным отцом вашего мужа, – прибавила она, строго взглянув на жену…
======================
– Ваши любимые, – сказала она, заметив удовольствие, с которым я посмотрел на меренги.
– Откуда вы знаете, что я люблю меренги?
– Помню, – грустно ответила она. – Однажды вы сказали, что когда разбогатеете, то будете каждый день покупать у Фанкони меренги со взбитыми сливками.
– Неужели я это говорил?
– Конечно. Еще Иоанн ужасно над этим смеялся: как мало ему нужно для счастья! Разве вы не помните, как однажды у Наташи Н. за чаем вы съели все меренги, так что ее великосветская маман едва не отказала вам от дома?
– Вы и это помните!
– Я все помню, – грустно сказала она, покачивая трясущейся головой.
no subject
Конечно, всё мое нынешнее мировоззрение начал закладывать именно Катаев.
Что называется, глаза открыл)
В школьные каникулы, на даче, выписывая в блокнот поразившие меня фразы, я тогда впервые догадалась, прочла между строк, просто с невероятной пронзительностью ощутила всю тупую беспощадность, бездонный ужас тех кровавых революций… и Гражданской войны. Людей пожалела.
это тебе презент))
Автор - художник Леонид Осипович Пастернак, отец поэта.
Re: это тебе презент))
Наверно, многие художники, как могли, вносили свою посильную лепту.
Да и весь народ... Женщины в Петрограде шли работать в госпиталь сестрами милосердия. Знаю на примере своей семьи.
Сейчас посмотрела серию плакатов того времени. Утащила)
Есть очень хорошие, по-человечески...
И даже сюда залезла
http://www.europeana1914-1918.eu/en
no subject
no subject
Катаев большой русский поэт. Но почему-то почти все знают, любят (или не любят) исключительно его прозу.
Я тоже редко журнальному творчеству предаюсь последнее время. Куча разных дел, да и зрение активно портится. Остается, как обычно, надеяться на лучшее.