Feb. 12th, 2019 07:17 am
Лепрозорий и фанданго
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
v_murzaСМЕЩЕНИЯ ПРОСТРАНСТВА В МИРАХ АЛЕКСАНДРА ГРИНА
В равнине над морем зыбучим,
Снегом и зноем полна,
Во сне и в движенье текучем
Склоняется пальма-сосна
Два моих самых любимых и самых «петербургских» произведения Александра Грина — рассказ «Крысолов» и рассказ (или новелла?) «Фанданго».
О первом я написал короткий очерк, в краеведческом плане удалось даже повторить маршрут героя, пройдя закоулками здания на Мойке, но остался загадкой путь к несуществующему дому на 5-й линии В.О.
Со вторым всё сложнее. Попытки разобрать его пространственно-временную картину изначально кажутся безнадежными. Петроград — Зурбаган — Петроград, декабрь — май в ритме испанского танца, и вот итог: «...ты вышел в почтовое отделение минут двадцать назад, может быть, полчаса». Не справившийся с задачей исследователь окажется в положении героя старого армейского анекдота: копай канаву от забора и до обеда.
Нужен ли здесь вообще какой-то анализ? Так хорошо перечесть «Фанданго» в неухоженном зимнем Питере среди «сосуль» и сугробов, окунуться в его колдовское очарование и напрочь забыть о любых системах координат.
Не получается. Беспокоит ряд назойливых вопросов. Почему, к примеру, столько созвучий с написанным позже великим булгаковским романом: Бам-Гран с испанской делегацией и Воланд со свитой? Для чего в центре повествования переакцентированное стихотворение Гейне «Ein Fichtenbaum», с явной отсылкой к лермонтовскому переводу «На севере диком»?
На севере диком, над морем,
Стоит одиноко сосна.
И дремлет,
И снегом сыпучим
Засыпана, стонет она.
Ей снится: в равнине,
В стране вечной весны,
Зеленая пальма… Отныне
Нет снов иных у сосны…
после коего следует такой диалог:
— Правда? Что хотели вы выразить?
— Мы знаем кое-что, — сказал он <Бам-Гран> обычным своим тоном.— Итак, приступите, кабалерро!
Мне кажется, «Фанданго» — это код ко всему творчеству Александра Грина.
Автор этих строк не является гриноведом. Тем, кого не оставят равнодушными приводимые ниже изыскания и рассуждения, приносится его искреннее благодарение.
ПОПЫТКА РАЗГЛЯДЕТЬ ТЕМНОТУ
«Зимой, когда от холода тускнеет лицо и, засунув руки в рукава, дико бегает по комнате человек, взглядывая на холодную печь, — хорошо думать о лете, потому что летом тепло.
Мне представилось зажигательное стекло и солнце над головой. Допустим, это — июль. Острая ослепительная точка, пойманная блистающей чечевицей, дымится на конце подставленной папиросы. Жара. Надо расстегнуть воротник, вытереть мокрую шею, лоб, выпить стакан воды. Однако далеко до весны, и тропический узор замороженного окна бессмысленно расстилает прозрачный пальмовый лист».
По настроению первых строк рассказа уже понятно, что он мог быть рожден только в Петербурге. Грин провел здесь треть жизни, он написал «Фанданго» в 1924-25 гг., опубликован рассказ был в 1927 г. Чтобы двигаться далее, нам надо перенестись на 15 лет назад.
С 1906 по 1910 гг. бежавший из ссылки Александр Гриневский легкомысленно и беспечно жил в столице по паспорту почетного гражданина Вятки Алексея Алексеевича Мальгинова. В этот период он стал писателем и получил свой псевдоним «А.С. Грин». Он сошелся с А. Толстым, В. Брюсовым, М. Кузминым, Леонидом Андреевым и другими крупными литераторами. Особенно сблизился с А.И. Куприным. Впервые в жизни Грин стал зарабатывать много денег, которые у него не задерживались, исчезая после кутежей и карточных игр.
Его «тюремная невеста» Вера Павловна Абрамова становится гражданской женой, а позже и законной. Они жили то вместе, то порознь, часто ссорились и с годами все меньше понимали друг друга. Вера вспоминала: «Если деньги получал Александр Степанович, он приходил домой с конфетами или цветами, но очень скоро, через час-полтора, исчезал, пропадал на сутки-двое и возвращался домой больной, разбитый, без гроша... В периоды безденежья Александр Степанович впадал в тоску, не знал, чем себя занять, и делался раздражительным... Он одновременно искал семейной жизни, добивался ее и в то же время тяготился ею, когда она наступала... Трудно понять, что было ему нужнее в те годы: уют и душевное тепло или ничем не обузданная свобода, позволяющая осуществлять каждую свою малейшую прихоть».
Вот многозначительный эпизод его биографии. Летом 1910 г. (накануне тридцатилетия) литератор совершил поступок, который не назовешь иначе как вызов судьбе. «Я живу сейчас в колонии прокаженных, в 20-ти верстах от Веймарна, станции Балтийской дороги…»,— писал Грин литературному критику А. Горнфельду, тогда же он сообщал А.И. Куприну: «Не могу выехать из колонии. Я усиленно питаюсь земными продуктами, но польза от этого слабая. Занимаюсь спиритизмом, причем от скуки выстукиваю разные похабные слова. Доктор объясняет это с научной точки зрения».
источник – Регионавтикаs
Лепрозорий «Крутые Ручьи» был основан в 1894 г. в Ямбургском уезде (ныне Кингисеппксий р-н) доктором Оскаром Петерсеном, одним из создателей «Общества борьбы с проказой в Санкт-Петербургской губернии».
В нем находились бараки для холостых, дома для семейных, для врачей, персонала и служб. К 1900 г. была построена церковь Св. Пантелеимона. Больные трудились в подсобном хозяйстве, на огородах и ферме, где содержалось семь коров. Из числа больных работали два сапожника, две швеи, один слесарь и семеро столяров и плотников, два фельдшера и два помощника фельдшера. Колонисты-больные разводили в личных хозяйствах кур, свиней, уток и индеек. Колония-лепрозорий просуществовала до 1941 г., ее можно видеть на довоенных картах.
Главным врачом в Крутых Ручьях с 1908 г. работал Владимир Иванович Андрусон. Грина дружил с младшим братом Андрусона — Леонидом Ивановичем, поэтом и переводчиком. С его помощью он проник в колонию в качестве служащего и тоже больного проказой (на что получил фальшивое удостоверение). Грин добился возможности близко общаться с больными.
Вот что рассказал в своих воспоминаниях писатель и журналист Николай Вержбицкий (1889-1973), источник.
«Жизнь у прокаженных стала предметом оживленной беседы за обеденным столом у Куприна.<...>
Ведя свой рассказ с большим увлечением, Грин признался, что главной его задачей было – разобраться, что происходит в душах этих людей, неумолимо обреченных на медленное разложение заживо.
– Кое-что я сумел заметить, – говорил он, – но это «кое-что» так незначительно, что на нем не построишь даже крошечной новеллы в пятнадцать строк… Признаюсь откровенно, что меня продирал мороз по коже, когда я слышал непринужденный хохот этих людей, готовых смеяться по самому незначительному поводу… Я глядел на провалившиеся носы, на гноящиеся глаза и лбы, покрытые коростой, и никак не мог понять – какая сила духа позволяет этим людям петь песни, выращивать прекрасные цветы и украшать ими свои жилища?.. Только недавно для меня кое-что открылось, после того, как я еще раз прочел «Живые мощи» Тургенева. Критики обслюнявили этот мужественный рассказ жалостливыми причитаниями. А я думаю, что жить на белом свете вне лепрозория не менее страшно, а, может быть, даже страшнее, чем среди прокаженных…
Последнее замечание Грина заставило всех переглянуться. Что касается меня, то я отчетливо помню, как мое сознание ожгла в тот момент режущая мысль о том, что рядом со мной сидит и нервно мнет окурок в пепельнице человек, для которого, очевидно, жизнь была далеко не подарок.<...>
После отъезда гостей <Куприн> признался мне, что во время прощания, не без трепета, жал Грину руку, – ведь проказа передается через самое легкое прикосновение!».
Грин прожил в лепрозории около 2-х месяцев. По возвращении он был арестован за бегство из ссылки и проживание по подложным документам. Грин считал, что его выдал некто Котылев, журналист и издатель, входивший в пестрое окружение Куприна. Незадолго перед арестом он встретил цыганку, которая сказала: «Тебя скоро предаст тот, кого ты называешь своим другом. Но пройдут годы, и ты наступишь на врагов своих».
Ему присудили два года ссылки в Пинегу Архангельской губернии, вместе с ним отправилась и Вера Павловна. Там он сильно тосковал, уходил в запой, однажды соскочил с саней и убежал в зимний лес. Его искали и звали, а он вернулся домой только на следующий день.
В мае 1912 г. Александр Степанович Гриневский на законных основаниях и под своим именем вернулся в Петербург.
В ГОСТЯХ У «ИВАНА ИВАНОВИЧА»
Еще один значимый эпизод в рассказе того же Николая Вержбицкого.
«В начале осени 1913 г. А. С. Грин, только недавно приехавший в Москву, вдруг удивил меня неожиданным
предложением:
— Поедем вместе в Питер. Завтра у Куприна день рождения, надо навестить старика.
В Гатчину мы явились на другой день вечером. У Куприна было много гостей. Он растрогался, узнав,
что мы<...> специально проделали путь в шестьсот верст. Беседуя, Александр Иванович всё время как-то загадочно поглядывал на Грина, а после ужина отвел меня в сторону и спросил:
— Можете поклясться, что приехали из Москвы?
— Клянусь! — воскликнул я <...>.
— А мне тут кое-кто шепнул, что Грин давно уже под замком у ”Ивана Ивановича”...
”Иван Иванович”— это было условное обозначение одной частной психиатрической лечебницы.
— Первый раз слышу! — заявил я. — Он пробыл в Москве дней десять... Хотел работать... Об ”Иване Ивановиче” не было ни ползвука...».
Вержбицкий и Грин вернулись из Гатчины в Петербург в 3 ч. ночи. Город был плотно закутан в густейший молочный туман. Медленно двигаясь по тротуару от одного светлого фонарного пятна к другому, они с величайшей радостью наткнулись на извозчика. Еле уговорили его поехать на Петербургскую сторону. Они тащились, то и дело натыкаясь на фонари и тумбы. Пешеходов не было, трамваи не ходили, автомобили тогда были в редкость. Единственными указателями направления служили длинные и тоскливые гудки, несущиеся со стороны Невы,— это пароходы предупреждали друг друга. Грин привез друга к своей жене Вере, жившей на Зелениной ул. Но она их не приняла, и Грин сказал извозчику, что теперь мы поедем в Старую деревню. Это было еще верст пять.
На Крестовском острове они попали в заколдованный круг, 5 или 6 раз проехав мимо киоска с вывеской «Цветы». В итоге поняли, что это было «корсо» — круговая аллея, по которой летом выезжала на собственных экипажах петербургская знать. Грин стал угрожать извозчику несуществующим револьвером — тот просто сбежал. Еще пару часов его искали. Наконец через Елагин остров попали в Старую деревню — отдаленный пригород столицы.
«Здесь меня ждала новая неожиданность,— пишет Вержбицкий. Мы оказались у ”Ивана Ивановича”, о котором говорил всеведущий Куприн. Директор психиатрической лечебницы встретил нас молча и недружелюбно. Дал выспаться, а утром в очень решительной форме заявил Грину:
— Я, как-никак, несу за вас ответственность, а вы убежали тайком неизвестно куда и пропадали целый
месяц... Давайте расстанемся по-хорошему... Вот ваши вещи и вот вам рубль на дорогу...».
Это была клиника для душевнобольных доктора медицины Г.Я. Трошина. Вот ее адрес на заметку гриноведам — Старая Деревня, ул. Благовещенская, 123 («ВП» за 1913 г.).
«И вместе с тем у Грина были свои твердые убеждения,касающиеся всякого рода нераскрытых тайн природы,— продолжает Вержбицкий. То, что вы называете «необыкновенным», — говорил он, — часто представляет собою не что иное, как самую подлинную действительность. И наоборот, действительность то и дело оборачивается настоящей фантастикой... Людская масса, ради своего
спокойствия, старается об этом не думать и только чудаки и поэты, для которых закон не писан, иногда открывают нам глаза на то, что скрывается внутри явлений. в награду за это им достаются оплеухи».
ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО В РАССКАЗЕ «ФАНДАНГО»
Что бы ни вытворял Грин над собою и другими как в жизни, так и в литературе, быть может, именно благодаря пережитому состоянию безумия, бесстрашному и опасному, разрушающему личность погружению в добро и зло он создавал шедевры
Алексей Варламов (источник)
Вот общая схема пространственно-временного перемещения героя «Фанданго»:
Петроград (декабрь 1921 г.) --> I1 --> Зурбаган (май ???? г.)--> I2 --> Петроград (23 мая 1923 г.)
вертикальная черта I1,2 обозначает поверхность фазовой границы между двумя пространствами, при прямом переходе — это «картина с изображением длинной комнаты, полной света»; при обратном — «дверь с синим стеклом на площадку каменной лестницы довольно грязного вида, шедшей вниз узким семиэтажным пролетом».
Забегая вперед, я даже приведу фотографии этой лестницы (источник – Citywalls).
Был еще один переход — в комнате художника Брока, когда герой «испытал — может быть, миллионной дробью мгновения, — что одновременно во мне и вне меня мелькнуло пространство, в которое смотрел я перед собой. Отчасти это напоминало движение воздуха. Оно сопровождалось немедленным беспокойным чувством перемещения зрительного центра, — так, задумавшись, я, наконец, определил изменение настроения. Центр исчез. Я встал, потирая лоб и всматриваясь кругом с желанием понять, что случилось...». А случилось перемещение героя в иное состояние, без которого дальнейшие события невозможны (переход границы I0).
Наука именует подобные вещи вхождением в измененное состояние сознания (ИСС). Существует много разновидностей ИСС, и ведут туда разные пути: все, наверное, читали Кастанеду, Харнера и т.д. Не будем вдаваться в дебри психологии, приведем пример пребывания в ИСС петербургского поэта Константина Вагинова:
Зарею лунною, когда я спал, я вышел,
Оставив спать свой образ на земле.
Над ним шумел листвою переливной
Пустынный парк военных дней.
Куда идти легчайшими ногами?
Зачем смотреть сквозь веки на поля?
Но музыкою из тумана
Передо мной возникла голова.
Ее глаза струились,
И губы белые влекли,
И волосы сияньем извивались
Над чернотой отсутствующих плеч.
И обожгло: ужели Эвридикой
Искусство стало, чтоб являться нам
Рассеянному поколению Орфеев,
Живущему лишь по ночам. (1926)
Для входа поэту приходилось «резать хаос при призрачном огне» . Кстати, Грин был знаком с Вагиновым и даже состоял в его кружке «Кольцо поэтов им. К.М. Фофанова».
Но нам сейчас важен результат: пребывая в ИСС, человек погружается в миры, неподвластные (ОСС) обычному состоянию сознания.
А результат имел для героя рассказа без преувеличений судьбоносное значение. В заснеженном голодном Петрограде у ворот двора д. № 27 по ул. Миллионной, в котором заседала КУБУ — Комиссия по улучшению быта ученых, он встречает профессора Бам-Грана. Его полное имя — Мигуэль-Анна-Мария-Педре-Эстебан-Алонзе-Бам-Гран.
Двор Дома ученых- двор КУБУ, февраль 2019 г.
— Сеньор кабалерро знает испанский язык?— обратился ко мне приезжий с обольстительной змеиной улыбкой и стал вдруг глядеть так пристально, что я смутился. Его черно-зеленые глаза с острым стальным зрачком направились на меня взглядом, напоминающим хладнокровно засученную руку, погрузив которую в мешок до самого дна неумолимо нащупывает там человек искомый предмет.
Худ. Елена Юшина. Иллюстрация к рассказу «Фанданго»
Кто же он такой, этот Бам-Гран?
— Этот испанский профессор — странный человек. Говорят, большой оригинал и с ужаснейшими причудами: ездит по городу на носилках, как в средние века!
— Да профессор ли он? А знаете, что я слышал? Говорят, что эта личность не та, за кого себя выдает!
— Вот те на!
— А что прикажете думать?!
Его биография изложена в другом рассказе Грина — «Ива». «Начало легенды о Бам-Гране относится к глубокой древности... Он родился в самую свирепую бурю, какую можно представить на берегу Тихого океана, от родителей, вполне способных произвести такого сына...» и т.д. Важно вот что: Бам-Гран обитает в одном из высших и творческих ИСС героя рассказа (читай — самого Грина). Бам-Гран — экзаменатор, оценивший ранг героя, масштаб его личности и готовность пожертвовать всем ради творческого озарения (вспомните лепрозорий). Бам-Гран в конечном счете глубоко родственная сущность, не находите сходство черт его лица с приводимой выше фотографией писателя?
Желаете доказательств тождественности цветущего майского Зурбагана пребыванию героя в ИСС?
1. «Время уходит, и если вы пробудете здесь еще десять минут, то, может быть, пожалеете о гостеприимстве Бам-Грана!».
В Зурбагане май, тепло и солнечный свет. Там можно без радио и интернета слушать фанданго в исполнении барселонского оркестра или доставить из Гренландии кусочек льда для коктейля. Там героя охватило такое чувство гармонии, которое подобно приближению эпилептического припадка. Это не может длиться, иначе — потеря рассудка.
Да и с прохождением через «длинную комнату, полную света» надо быть аккуратней, обратно можно и не вернуться (подсказка — восхищение в рай при жизни).
2. Признак ИСС — изменение чувства хода времени и хронологии событий. «...Ты сама знаешь, что я не был дома тридцать минут...».
3. Очень важный фактор — мешочек с золотыми монетами, обладающий волшебным свойством проходить через все фазовые границы между мирами. Даже в те годы, когда «...держа в кармане тридцать рублей, каждый понимал, что ”человек — это звучит гордо”».
Вы посудите сами: в декабре 1921 г. Грин жил в крохотной комнатушке Дома Искусств. «Чтобы попасть в нее, надо было пройти через большую кухню, потом спуститься по ступенькам в небольшой коридорчик. К нему примыкал перпендикулярно длинный темный коридор, слева вторая или третья дверь вела в комнату Александра Степановича. Видимо, в комнатах этих в прошлом жила прислуга.
Комната — небольшая, длинная, полутемная. Высокое узкое окно выходит в стену, на окне почти всегда спущена белая полотняная штора. В комнате и днем горит электричество.
Справа от двери большой платяной шкаф, почти пустой, так как у Александра Степановича не было лишней одежды. Слева большая железная печь-«буржуйка» (Н.Н. Грин. Из записок об А.С. Грине).
Эта комната не сохранилась. Двор Дома Искусств запечатлен на гравюре М. Добужинского.
А в 1923 г. Грин уже имеет первую собственную квартиру, четырехкомнатную (!) — ул. 8-я Рождественская, д. 21, кв. 10. Он купил ее на гонорары от своих произведений (вот они, золотые пиастры Бам-Грана). Дом дошел неизменным до наших дней, но вряд ли мы когда-нибудь увидим на нем мемориальную доску.
источник – Citywalls
Осталось разобраться с сосной.
Грин владеет изощренной техникой письма, в ней многоязычный код и система смысловых оппозиций. Петроград — Зурбаган, Север — Юг, реальность — сон, мечта. Ну как при всем этом не вспомнить «На севере диком стоит одиноко…». Вот фрагмент страницы походного дневника Лермонтова с наброском второй редакции этого стихотворения:
Сосна... со сна... и снится ей всё... Грин — великий русский писатель, преодолевший расстояние на лермонтовском рисунке и явивший нам гениальную синтезу: «...Во сне и в движенье текучем/ Склоняется пальма-сосна».
Пальма-сосна... скромному автору этого очерка сразу вспомнился французский художник и интеллектуал Поль Синьяк (Paul Signac, 1863-1935). Его южные «сосны» (есть несколько версий картины) с развесистой кроной являются просто идеальной иллюстрацией. В заголовке поста — «Сосна в Бонавентура», 1893 г. А это «Сосна. Сен-Тропе (Сосна Берто)», 1900 г.
Живопись Синьяка фантастически созвучна творчеству Грина. Остается только удивляться... Не знаю, исследовал ли кто специально эту тему.
Entrance to the Port of La Rochelle, 1921
Примеры можно приводить и дальше. Но но мы боимся, что уже утомили читателей слишкомъ длиннымъ отступлениемъ. Вспомним главную тему этого очерка — Фанданго! «Ритмическое внушение страсти, страстного и странного торжества… транскрипция соловьиной трели, возведенной в высшую степень музыкальной отчетливости». И средство спасения от «долгого государства» для героя рассказа Грина.
Отправимся на несколько минут в страну, где никогда не бывать статистикам Ершовым.
Да, вот еще. Осталась нераскрытой тема параллелей с Булгаковым. Тут надо вспомнить, что ученые из Хайфы и Милана обнаружили на каждой странице рукописи романа «Мастер и Маргарита» следы морфия. Но для нашего рассказа это не имеет никакой значимости. Абсолютно никакой.
В равнине над морем зыбучим,
Снегом и зноем полна,
Во сне и в движенье текучем
Склоняется пальма-сосна
Два моих самых любимых и самых «петербургских» произведения Александра Грина — рассказ «Крысолов» и рассказ (или новелла?) «Фанданго».
О первом я написал короткий очерк, в краеведческом плане удалось даже повторить маршрут героя, пройдя закоулками здания на Мойке, но остался загадкой путь к несуществующему дому на 5-й линии В.О.
Со вторым всё сложнее. Попытки разобрать его пространственно-временную картину изначально кажутся безнадежными. Петроград — Зурбаган — Петроград, декабрь — май в ритме испанского танца, и вот итог: «...ты вышел в почтовое отделение минут двадцать назад, может быть, полчаса». Не справившийся с задачей исследователь окажется в положении героя старого армейского анекдота: копай канаву от забора и до обеда.
Нужен ли здесь вообще какой-то анализ? Так хорошо перечесть «Фанданго» в неухоженном зимнем Питере среди «сосуль» и сугробов, окунуться в его колдовское очарование и напрочь забыть о любых системах координат.
Не получается. Беспокоит ряд назойливых вопросов. Почему, к примеру, столько созвучий с написанным позже великим булгаковским романом: Бам-Гран с испанской делегацией и Воланд со свитой? Для чего в центре повествования переакцентированное стихотворение Гейне «Ein Fichtenbaum», с явной отсылкой к лермонтовскому переводу «На севере диком»?
На севере диком, над морем,
Стоит одиноко сосна.
И дремлет,
И снегом сыпучим
Засыпана, стонет она.
Ей снится: в равнине,
В стране вечной весны,
Зеленая пальма… Отныне
Нет снов иных у сосны…
после коего следует такой диалог:
— Правда? Что хотели вы выразить?
— Мы знаем кое-что, — сказал он <Бам-Гран> обычным своим тоном.— Итак, приступите, кабалерро!
Мне кажется, «Фанданго» — это код ко всему творчеству Александра Грина.
Автор этих строк не является гриноведом. Тем, кого не оставят равнодушными приводимые ниже изыскания и рассуждения, приносится его искреннее благодарение.
ПОПЫТКА РАЗГЛЯДЕТЬ ТЕМНОТУ
«Зимой, когда от холода тускнеет лицо и, засунув руки в рукава, дико бегает по комнате человек, взглядывая на холодную печь, — хорошо думать о лете, потому что летом тепло.
Мне представилось зажигательное стекло и солнце над головой. Допустим, это — июль. Острая ослепительная точка, пойманная блистающей чечевицей, дымится на конце подставленной папиросы. Жара. Надо расстегнуть воротник, вытереть мокрую шею, лоб, выпить стакан воды. Однако далеко до весны, и тропический узор замороженного окна бессмысленно расстилает прозрачный пальмовый лист».
По настроению первых строк рассказа уже понятно, что он мог быть рожден только в Петербурге. Грин провел здесь треть жизни, он написал «Фанданго» в 1924-25 гг., опубликован рассказ был в 1927 г. Чтобы двигаться далее, нам надо перенестись на 15 лет назад.
С 1906 по 1910 гг. бежавший из ссылки Александр Гриневский легкомысленно и беспечно жил в столице по паспорту почетного гражданина Вятки Алексея Алексеевича Мальгинова. В этот период он стал писателем и получил свой псевдоним «А.С. Грин». Он сошелся с А. Толстым, В. Брюсовым, М. Кузминым, Леонидом Андреевым и другими крупными литераторами. Особенно сблизился с А.И. Куприным. Впервые в жизни Грин стал зарабатывать много денег, которые у него не задерживались, исчезая после кутежей и карточных игр.
Его «тюремная невеста» Вера Павловна Абрамова становится гражданской женой, а позже и законной. Они жили то вместе, то порознь, часто ссорились и с годами все меньше понимали друг друга. Вера вспоминала: «Если деньги получал Александр Степанович, он приходил домой с конфетами или цветами, но очень скоро, через час-полтора, исчезал, пропадал на сутки-двое и возвращался домой больной, разбитый, без гроша... В периоды безденежья Александр Степанович впадал в тоску, не знал, чем себя занять, и делался раздражительным... Он одновременно искал семейной жизни, добивался ее и в то же время тяготился ею, когда она наступала... Трудно понять, что было ему нужнее в те годы: уют и душевное тепло или ничем не обузданная свобода, позволяющая осуществлять каждую свою малейшую прихоть».
Вот многозначительный эпизод его биографии. Летом 1910 г. (накануне тридцатилетия) литератор совершил поступок, который не назовешь иначе как вызов судьбе. «Я живу сейчас в колонии прокаженных, в 20-ти верстах от Веймарна, станции Балтийской дороги…»,— писал Грин литературному критику А. Горнфельду, тогда же он сообщал А.И. Куприну: «Не могу выехать из колонии. Я усиленно питаюсь земными продуктами, но польза от этого слабая. Занимаюсь спиритизмом, причем от скуки выстукиваю разные похабные слова. Доктор объясняет это с научной точки зрения».
источник – Регионавтикаs
Лепрозорий «Крутые Ручьи» был основан в 1894 г. в Ямбургском уезде (ныне Кингисеппксий р-н) доктором Оскаром Петерсеном, одним из создателей «Общества борьбы с проказой в Санкт-Петербургской губернии».
В нем находились бараки для холостых, дома для семейных, для врачей, персонала и служб. К 1900 г. была построена церковь Св. Пантелеимона. Больные трудились в подсобном хозяйстве, на огородах и ферме, где содержалось семь коров. Из числа больных работали два сапожника, две швеи, один слесарь и семеро столяров и плотников, два фельдшера и два помощника фельдшера. Колонисты-больные разводили в личных хозяйствах кур, свиней, уток и индеек. Колония-лепрозорий просуществовала до 1941 г., ее можно видеть на довоенных картах.
Главным врачом в Крутых Ручьях с 1908 г. работал Владимир Иванович Андрусон. Грина дружил с младшим братом Андрусона — Леонидом Ивановичем, поэтом и переводчиком. С его помощью он проник в колонию в качестве служащего и тоже больного проказой (на что получил фальшивое удостоверение). Грин добился возможности близко общаться с больными.
Вот что рассказал в своих воспоминаниях писатель и журналист Николай Вержбицкий (1889-1973), источник.
«Жизнь у прокаженных стала предметом оживленной беседы за обеденным столом у Куприна.<...>
Ведя свой рассказ с большим увлечением, Грин признался, что главной его задачей было – разобраться, что происходит в душах этих людей, неумолимо обреченных на медленное разложение заживо.
– Кое-что я сумел заметить, – говорил он, – но это «кое-что» так незначительно, что на нем не построишь даже крошечной новеллы в пятнадцать строк… Признаюсь откровенно, что меня продирал мороз по коже, когда я слышал непринужденный хохот этих людей, готовых смеяться по самому незначительному поводу… Я глядел на провалившиеся носы, на гноящиеся глаза и лбы, покрытые коростой, и никак не мог понять – какая сила духа позволяет этим людям петь песни, выращивать прекрасные цветы и украшать ими свои жилища?.. Только недавно для меня кое-что открылось, после того, как я еще раз прочел «Живые мощи» Тургенева. Критики обслюнявили этот мужественный рассказ жалостливыми причитаниями. А я думаю, что жить на белом свете вне лепрозория не менее страшно, а, может быть, даже страшнее, чем среди прокаженных…
Последнее замечание Грина заставило всех переглянуться. Что касается меня, то я отчетливо помню, как мое сознание ожгла в тот момент режущая мысль о том, что рядом со мной сидит и нервно мнет окурок в пепельнице человек, для которого, очевидно, жизнь была далеко не подарок.<...>
После отъезда гостей <Куприн> признался мне, что во время прощания, не без трепета, жал Грину руку, – ведь проказа передается через самое легкое прикосновение!».
Грин прожил в лепрозории около 2-х месяцев. По возвращении он был арестован за бегство из ссылки и проживание по подложным документам. Грин считал, что его выдал некто Котылев, журналист и издатель, входивший в пестрое окружение Куприна. Незадолго перед арестом он встретил цыганку, которая сказала: «Тебя скоро предаст тот, кого ты называешь своим другом. Но пройдут годы, и ты наступишь на врагов своих».
Ему присудили два года ссылки в Пинегу Архангельской губернии, вместе с ним отправилась и Вера Павловна. Там он сильно тосковал, уходил в запой, однажды соскочил с саней и убежал в зимний лес. Его искали и звали, а он вернулся домой только на следующий день.
В мае 1912 г. Александр Степанович Гриневский на законных основаниях и под своим именем вернулся в Петербург.
В ГОСТЯХ У «ИВАНА ИВАНОВИЧА»
Еще один значимый эпизод в рассказе того же Николая Вержбицкого.
«В начале осени 1913 г. А. С. Грин, только недавно приехавший в Москву, вдруг удивил меня неожиданным
предложением:
— Поедем вместе в Питер. Завтра у Куприна день рождения, надо навестить старика.
В Гатчину мы явились на другой день вечером. У Куприна было много гостей. Он растрогался, узнав,
что мы<...> специально проделали путь в шестьсот верст. Беседуя, Александр Иванович всё время как-то загадочно поглядывал на Грина, а после ужина отвел меня в сторону и спросил:
— Можете поклясться, что приехали из Москвы?
— Клянусь! — воскликнул я <...>.
— А мне тут кое-кто шепнул, что Грин давно уже под замком у ”Ивана Ивановича”...
”Иван Иванович”— это было условное обозначение одной частной психиатрической лечебницы.
— Первый раз слышу! — заявил я. — Он пробыл в Москве дней десять... Хотел работать... Об ”Иване Ивановиче” не было ни ползвука...».
Вержбицкий и Грин вернулись из Гатчины в Петербург в 3 ч. ночи. Город был плотно закутан в густейший молочный туман. Медленно двигаясь по тротуару от одного светлого фонарного пятна к другому, они с величайшей радостью наткнулись на извозчика. Еле уговорили его поехать на Петербургскую сторону. Они тащились, то и дело натыкаясь на фонари и тумбы. Пешеходов не было, трамваи не ходили, автомобили тогда были в редкость. Единственными указателями направления служили длинные и тоскливые гудки, несущиеся со стороны Невы,— это пароходы предупреждали друг друга. Грин привез друга к своей жене Вере, жившей на Зелениной ул. Но она их не приняла, и Грин сказал извозчику, что теперь мы поедем в Старую деревню. Это было еще верст пять.
На Крестовском острове они попали в заколдованный круг, 5 или 6 раз проехав мимо киоска с вывеской «Цветы». В итоге поняли, что это было «корсо» — круговая аллея, по которой летом выезжала на собственных экипажах петербургская знать. Грин стал угрожать извозчику несуществующим револьвером — тот просто сбежал. Еще пару часов его искали. Наконец через Елагин остров попали в Старую деревню — отдаленный пригород столицы.
«Здесь меня ждала новая неожиданность,— пишет Вержбицкий. Мы оказались у ”Ивана Ивановича”, о котором говорил всеведущий Куприн. Директор психиатрической лечебницы встретил нас молча и недружелюбно. Дал выспаться, а утром в очень решительной форме заявил Грину:
— Я, как-никак, несу за вас ответственность, а вы убежали тайком неизвестно куда и пропадали целый
месяц... Давайте расстанемся по-хорошему... Вот ваши вещи и вот вам рубль на дорогу...».
Это была клиника для душевнобольных доктора медицины Г.Я. Трошина. Вот ее адрес на заметку гриноведам — Старая Деревня, ул. Благовещенская, 123 («ВП» за 1913 г.).
«И вместе с тем у Грина были свои твердые убеждения,касающиеся всякого рода нераскрытых тайн природы,— продолжает Вержбицкий. То, что вы называете «необыкновенным», — говорил он, — часто представляет собою не что иное, как самую подлинную действительность. И наоборот, действительность то и дело оборачивается настоящей фантастикой... Людская масса, ради своего
спокойствия, старается об этом не думать и только чудаки и поэты, для которых закон не писан, иногда открывают нам глаза на то, что скрывается внутри явлений. в награду за это им достаются оплеухи».
ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО В РАССКАЗЕ «ФАНДАНГО»
Что бы ни вытворял Грин над собою и другими как в жизни, так и в литературе, быть может, именно благодаря пережитому состоянию безумия, бесстрашному и опасному, разрушающему личность погружению в добро и зло он создавал шедевры
Алексей Варламов (источник)
Вот общая схема пространственно-временного перемещения героя «Фанданго»:
вертикальная черта I1,2 обозначает поверхность фазовой границы между двумя пространствами, при прямом переходе — это «картина с изображением длинной комнаты, полной света»; при обратном — «дверь с синим стеклом на площадку каменной лестницы довольно грязного вида, шедшей вниз узким семиэтажным пролетом».
Забегая вперед, я даже приведу фотографии этой лестницы (источник – Citywalls).
 |
 |
Был еще один переход — в комнате художника Брока, когда герой «испытал — может быть, миллионной дробью мгновения, — что одновременно во мне и вне меня мелькнуло пространство, в которое смотрел я перед собой. Отчасти это напоминало движение воздуха. Оно сопровождалось немедленным беспокойным чувством перемещения зрительного центра, — так, задумавшись, я, наконец, определил изменение настроения. Центр исчез. Я встал, потирая лоб и всматриваясь кругом с желанием понять, что случилось...». А случилось перемещение героя в иное состояние, без которого дальнейшие события невозможны (переход границы I0).
Наука именует подобные вещи вхождением в измененное состояние сознания (ИСС). Существует много разновидностей ИСС, и ведут туда разные пути: все, наверное, читали Кастанеду, Харнера и т.д. Не будем вдаваться в дебри психологии, приведем пример пребывания в ИСС петербургского поэта Константина Вагинова:
Зарею лунною, когда я спал, я вышел,
Оставив спать свой образ на земле.
Над ним шумел листвою переливной
Пустынный парк военных дней.
Куда идти легчайшими ногами?
Зачем смотреть сквозь веки на поля?
Но музыкою из тумана
Передо мной возникла голова.
Ее глаза струились,
И губы белые влекли,
И волосы сияньем извивались
Над чернотой отсутствующих плеч.
И обожгло: ужели Эвридикой
Искусство стало, чтоб являться нам
Рассеянному поколению Орфеев,
Живущему лишь по ночам. (1926)
Для входа поэту приходилось «резать хаос при призрачном огне» . Кстати, Грин был знаком с Вагиновым и даже состоял в его кружке «Кольцо поэтов им. К.М. Фофанова».
Но нам сейчас важен результат: пребывая в ИСС, человек погружается в миры, неподвластные (ОСС) обычному состоянию сознания.
А результат имел для героя рассказа без преувеличений судьбоносное значение. В заснеженном голодном Петрограде у ворот двора д. № 27 по ул. Миллионной, в котором заседала КУБУ — Комиссия по улучшению быта ученых, он встречает профессора Бам-Грана. Его полное имя — Мигуэль-Анна-Мария-Педре-Эстебан-Алонзе-Бам-Гран.
Двор Дома ученых- двор КУБУ, февраль 2019 г.
— Сеньор кабалерро знает испанский язык?— обратился ко мне приезжий с обольстительной змеиной улыбкой и стал вдруг глядеть так пристально, что я смутился. Его черно-зеленые глаза с острым стальным зрачком направились на меня взглядом, напоминающим хладнокровно засученную руку, погрузив которую в мешок до самого дна неумолимо нащупывает там человек искомый предмет.
Худ. Елена Юшина. Иллюстрация к рассказу «Фанданго»
Кто же он такой, этот Бам-Гран?
— Этот испанский профессор — странный человек. Говорят, большой оригинал и с ужаснейшими причудами: ездит по городу на носилках, как в средние века!
— Да профессор ли он? А знаете, что я слышал? Говорят, что эта личность не та, за кого себя выдает!
— Вот те на!
— А что прикажете думать?!
Его биография изложена в другом рассказе Грина — «Ива». «Начало легенды о Бам-Гране относится к глубокой древности... Он родился в самую свирепую бурю, какую можно представить на берегу Тихого океана, от родителей, вполне способных произвести такого сына...» и т.д. Важно вот что: Бам-Гран обитает в одном из высших и творческих ИСС героя рассказа (читай — самого Грина). Бам-Гран — экзаменатор, оценивший ранг героя, масштаб его личности и готовность пожертвовать всем ради творческого озарения (вспомните лепрозорий). Бам-Гран в конечном счете глубоко родственная сущность, не находите сходство черт его лица с приводимой выше фотографией писателя?
Желаете доказательств тождественности цветущего майского Зурбагана пребыванию героя в ИСС?
1. «Время уходит, и если вы пробудете здесь еще десять минут, то, может быть, пожалеете о гостеприимстве Бам-Грана!».
В Зурбагане май, тепло и солнечный свет. Там можно без радио и интернета слушать фанданго в исполнении барселонского оркестра или доставить из Гренландии кусочек льда для коктейля. Там героя охватило такое чувство гармонии, которое подобно приближению эпилептического припадка. Это не может длиться, иначе — потеря рассудка.
Да и с прохождением через «длинную комнату, полную света» надо быть аккуратней, обратно можно и не вернуться (подсказка — восхищение в рай при жизни).
2. Признак ИСС — изменение чувства хода времени и хронологии событий. «...Ты сама знаешь, что я не был дома тридцать минут...».
3. Очень важный фактор — мешочек с золотыми монетами, обладающий волшебным свойством проходить через все фазовые границы между мирами. Даже в те годы, когда «...держа в кармане тридцать рублей, каждый понимал, что ”человек — это звучит гордо”».
Вы посудите сами: в декабре 1921 г. Грин жил в крохотной комнатушке Дома Искусств. «Чтобы попасть в нее, надо было пройти через большую кухню, потом спуститься по ступенькам в небольшой коридорчик. К нему примыкал перпендикулярно длинный темный коридор, слева вторая или третья дверь вела в комнату Александра Степановича. Видимо, в комнатах этих в прошлом жила прислуга.
Комната — небольшая, длинная, полутемная. Высокое узкое окно выходит в стену, на окне почти всегда спущена белая полотняная штора. В комнате и днем горит электричество.
Справа от двери большой платяной шкаф, почти пустой, так как у Александра Степановича не было лишней одежды. Слева большая железная печь-«буржуйка» (Н.Н. Грин. Из записок об А.С. Грине).
Эта комната не сохранилась. Двор Дома Искусств запечатлен на гравюре М. Добужинского.
А в 1923 г. Грин уже имеет первую собственную квартиру, четырехкомнатную (!) — ул. 8-я Рождественская, д. 21, кв. 10. Он купил ее на гонорары от своих произведений (вот они, золотые пиастры Бам-Грана). Дом дошел неизменным до наших дней, но вряд ли мы когда-нибудь увидим на нем мемориальную доску.
источник – Citywalls
Осталось разобраться с сосной.
Грин владеет изощренной техникой письма, в ней многоязычный код и система смысловых оппозиций. Петроград — Зурбаган, Север — Юг, реальность — сон, мечта. Ну как при всем этом не вспомнить «На севере диком стоит одиноко…». Вот фрагмент страницы походного дневника Лермонтова с наброском второй редакции этого стихотворения:
Сосна... со сна... и снится ей всё... Грин — великий русский писатель, преодолевший расстояние на лермонтовском рисунке и явивший нам гениальную синтезу: «...Во сне и в движенье текучем/ Склоняется пальма-сосна».
Пальма-сосна... скромному автору этого очерка сразу вспомнился французский художник и интеллектуал Поль Синьяк (Paul Signac, 1863-1935). Его южные «сосны» (есть несколько версий картины) с развесистой кроной являются просто идеальной иллюстрацией. В заголовке поста — «Сосна в Бонавентура», 1893 г. А это «Сосна. Сен-Тропе (Сосна Берто)», 1900 г.
Живопись Синьяка фантастически созвучна творчеству Грина. Остается только удивляться... Не знаю, исследовал ли кто специально эту тему.
Entrance to the Port of La Rochelle, 1921
Примеры можно приводить и дальше. Но но мы боимся, что уже утомили читателей слишкомъ длиннымъ отступлениемъ. Вспомним главную тему этого очерка — Фанданго! «Ритмическое внушение страсти, страстного и странного торжества… транскрипция соловьиной трели, возведенной в высшую степень музыкальной отчетливости». И средство спасения от «долгого государства» для героя рассказа Грина.
Отправимся на несколько минут в страну, где никогда не бывать статистикам Ершовым.
Да, вот еще. Осталась нераскрытой тема параллелей с Булгаковым. Тут надо вспомнить, что ученые из Хайфы и Милана обнаружили на каждой странице рукописи романа «Мастер и Маргарита» следы морфия. Но для нашего рассказа это не имеет никакой значимости. Абсолютно никакой.